Наконец появился Уотсон в пурпурном одеянии, перехваченном золотистым витым поясом. У него была представительная, осанистая фигура – как раз для подобных нарядов, о чем он, думаю, догадывался. Между гимнами и молениями отец Уотсон рассказывал о своей невероятной силе: он может проклясть любого, и проклятие прилипнет навеки. Он может снять проклятие, кто бы его ни наложил. Потому его так и прозвали – Курчавый Кочет. В здешних местах многие держат курчавых кур-шершеток: считается, что они умеют чуять и выкапывать заговоренные вещи. Такая слава пошла, конечно, из-за их жутковатого взъерошенного вида.

Уотсон умел, раз взглянув человеку в лицо, «прочесть» его всего. Мог и без взгляда, достаточно было просунуть два пальца ему в дверь или просто сказать, какого роста человек и какие у него волосы, – Уотсон «прочел» бы его, как бы далеко тот ни находился. Курчавый Кочет был всемогущ и изнывал без достойного соперника.

Он за девятнадцать лет предсказал собственную смерть с точностью до минуты, хоть сам с детства ни разу не простудился. Это Бог ему подсказал.

Кочет продавал пакетики с бесподобным любовным снадобьем и ключи, открывающие любую дверь и устраняющие любое препятствие. Это были новые ключи, которые Бог послал ему с еврейским мальчиком. Старые ему тоже в свое время принес еврей, они теряли силу, если их уронить. Новые можно было ронять сколько угодно, они были много мощней и стоили по пять долларов.

Когда собрание закончилось, я договорилась с Кочетом, что приду к нему на следующий день.

Я уже понимала, что притягивает к нему людей. Он был сложен, как Пол Робсон[120], и обладал гипнотической притягательностью Распутина. Казалось, женщина, решившая бежать от него, не сделав и двух шагов, дрожа упадет к его ногам. В действительности именно так оно и было.

Мэри, жена Кочета, знала, как слаба ее власть над супругом, и постоянно собиралась от него уйти.

– Меня только он держит, – говорила она, указывая на большой коралл-мозговик, лежавший на алтаре на самом почетном месте. – Там вся его сила. Если бы мне кусочек такого, я бы ушла и сама работала. Только вот как его раздобыть?

– В Южной Флориде их пруд пруди. Но если именно этот такой ценный, забери его, пусть Кочет себе новый найдет.

– Бог с тобой, что ты говоришь! Это – сразу смерть! Кочет слишком сильный. Знаешь, я от него уйду, – шепотом добавила она. – А ты мне достань кусочек этого, ну, ты понимаешь…

Тут вошел Кочет, и Мэри вся переменилась. Но каждый раз, как мы оставались наедине, она твердила одно и то же:

– Вон, видишь, на алтаре лежит? Как вернешься во Флориду, достань мне кусочек. Я уйду, а он пускай остается со своими потаскухами… – заслышав шаги мужа, она резко умолкала и принималась принужденно смеяться.

Итак, я стала ученицей преподобного отца Джо Уотсона, иначе именуемого Курчавый Кочет, и жены его Мэри, во всем ему помогавшей. Мэри «прислуживала у алтаря», то есть пока муж говорил с заказчиками и решал, какой нужен обряд, она готовила алтарь и банки. В кухне у них стояла банка с медом и сахаром: в ней вершилась вся «сладкая» работа. Имена и желания писали на бумажках и опускали в мед. К тому времени в ней скопилось с полсотни бумажек. Еще была банка для ссор и разводов, наполненная уксусом и горьким кофе, в ней тоже плавали бумажки.

Когда меня наконец приняли в ученицы, первым моим заданием было «пылить» в указанных мне домах – подбрасывать яблоки и орехи-пеканы. Зачем это нужно, мне не говорили. Через две недели пришло время посвящения, первого шага на пути к вратам тайны.

<p>Обряд посвящения</p>

Мне предстоял обряд «витой лозы». Я должна была пять дней прожить целомудренно, а накануне посвящения не выходить из дома и поститься. Можно было смачивать гортань водой, но не глотать.

На другое утро к девяти я пришла к своим учителям. С ними было еще шесть человек, то есть всего получалось девять. Мы все были в белом, кроме Уотсона, облаченного в пурпурные одежды. Не проронив ни слова, мы сразу прошли в алтарную комнату.

Алтарь сиял. Три свечи горели вокруг бутыли со святой водой, еще три – у ведерка со священным песком, и в песке зажжена была большая свеча цвета слоновой кости. Посредине была картинка со святым Георгием и заветный коралл.

Уотсон подошел к алтарю, остальные, включая меня, уселись на стульях вдоль стены. Уотсон обмыл восемь длинных синих свечей и одну черную. Потом по очереди зажег синие свечи от стоявших на алтаре и установил на полу извилистой линией наподобие змеи или лозы. Подозвал меня к алтарю. Я подошла, и Кочет с женой оба возложили на меня руки. Кто-то подал мне черную свечу: ее нужно было зажечь от всех синих по очереди. Я склонилась к первой свече, зажгла и тут же пальцами затушила огонек. Потом – ко второй, третьей, и так восемь раз. Держа свечу в левой руке, я протянула правую отцу Уотсону, который отвел меня обратно к алтарю. Мы двинулись лабиринтом горящих свечей, от восьмой к первой. Обошли вокруг седьмой, пятой и третьей. Дойдя до алтаря, Уотсон приподнял меня под мышки и поставил на приступку.