Читаем Любовь по-стамбульски. Сердечные авантюры в самом гастрономическом городе полностью

Замок скрипнул, и после нескольких скрежещущих звуков металлические воротца поддались и с тонкой песней несмазанных петель благодушно впустили нас в очаровательный дворик. Озаренный мягкими лучами прохладного солнца, игравшими сквозь облысевшие кроны окоченевших деревьев, двор казался уютнейшим из мест и будто просил постоять еще немного на покрытых мягким мхом вековых булыжниках, полюбоваться видом миниатюрной башенки на фоне барвинкового неба, прислушаться к песне птиц, кружащих едва ли не над самым загадочным местом этого города – одном из семи холмов великолепного Константинополя.

Тем временем рыжеволосая смотрительница храма принялась отмыкать главные двери. Зашли в притвор мы почти одновременно и обе благостно улыбнулись – таким приятно дразнящим был нежный запах свежей мирты. Зеленые веточки кто-то бережно разложил на скамье, и они благоухали приятнейшим из ароматов, сотворившим чудо с дерзившей еще минуту назад женщиной. Войдя в церковь, она переменилась, и даже голос ее звучал теперь мягче.

– Это женский цветок, – заговорила смотрительница и, прижав к носу ветку, глубоко вдохнула мягкий хвоистый аромат. – Мы, гречанки, верим, что мирта делится с нами энергией и красотой. Новорожденным девочкам кладем такую ветку в колыбель – почувствовав этот запах, дитя впервые осознает себя женщиной, пусть и маленькой, – и она улыбнулась.

А я только заметила, что никакая она вовсе не старуха, а вполне моложавая женщина: ее кожа светилась изнутри жемчужным перламутром, а золотистая рыжина теперь казалась пикантной изюминкой и невероятно шла тонким гибким бровям. Определенно ей было не больше шестидесяти… Задумавшись, я задержала взгляд на лице незнакомки, что, впрочем, ее не смутило.

– Мое имя – Мария, но здесь называют Мерьем-ханым. Вы, наверное, отыскали нашу церквушку в интернете и решили посмотреть историческую достопримечательность? – она задавала вопросы и складывала в стопку разложенные на одной из скамей книги. Среди них были исписанные размашистым почерком блокноты, чертежи с геометрическими фигурами, однако я ничего не успевала рассмотреть. Краем глаза мне удалось заметить, что книги были по искусству, живописи, иконописи, а на обложке одной красовался хорошо известный мне magnum opus – особый символ в алхимии, называемый также эликсиром философов. Он выглядел как круг, в который последовательно вписаны треугольник, затем квадрат и снова круг.

– Вы ищете философский камень? – спросила я самое глупое, что только могла.

– А вы можете мне в этом помочь? – улыбнулась Мария. – Пойдемте внутрь, здесь дует… И вам ведь интересно, что же необычного в нашей «кровавой» церкви?

Я на минуту замешкалась, чтобы натянуть на голову клетчатый шарф, который спасал меня от стамбульских сквозняков, доводивших до жутких мигреней. Смотрительница скептически отнеслась к моей традиционности и демонстративно взбила пальцами стрижку, которую ничем покрыть не собиралась. Недоумение легко читалось на моем лице, ведь я отчетливо помнила, как обычно шикали богобоязненные возрастные прихожанки на молодых христианок, заявившихся в церковь без платка и, чего доброго, в брюках.

– Гречанки не покрывают в церкви голову. И, как правило, приходят в брюках, – поспешила объяснить Мария, пока я не выстроила собственную гипотезу о вероотступничестве. – Мы очень долго были в Османской империи, где наших прабабок принуждали покрывать головы. Еще тогда женщины решили пойти наперекор: они являлись на службу под покровом ночи и демонстративно снимали платки – это был их способ защиты и даже борьбы. Поэтому для меня так важно войти в храм без платка, – и она гордо тряхнула небрежно уложенной прической.

Мне эта идея понравилась, и, хотя я не имела ни капли греческой крови, в тот день мне захотелось поддержать женскую инициативу, и палантин остался на плечах.

Небольшая церквушка вмиг озарилась десятками ламп, переливавшихся в хрустале огромных люстр. Это место было наполнено магической энергией, которая витала в воздухе, – и я вдыхала ее полной грудью; она призывно сверкала на серебряных ризах древнейших из икон, какие мне когда-либо приходилось видеть; магия кружила голову, когда я стояла под низкими арками и от благоговейного трепета не могла сдвинуться с места.

– Что это за место такое? – наконец спросила я. – Здесь очень необычная аура.

– Для обычной туристки вы слишком проницательны… И слишком хорошо говорите по-турецки. Давно здесь живете?

Я хотела ответить, но в это время подошла к алтарной перегородке, украшенной невероятными иконами.

– Почему иконы так перемешаны? Здесь все эпохи… – удивилась я, и этого нельзя было на заметить.

Прямо передо мной висело искусное подобие «фаюмских портретов»[247]на деревянной основе; скромные изображения креста времен иконоборчества; сохранившие античный натурализм библейские сюжеты, а также неподвижные и лишенные живой искры аскетические образа, от которых меня обычно бросает в дрожь – настолько отрешенными и чужими кажутся тонкие симметричные профили святых в обрамлении чеканных риз.