Читаем Любовь по-стамбульски. Сердечные авантюры в самом гастрономическом городе полностью

Как-то раз я оказалась там на Рождество. Была ярмарка, и, когда все стали расходиться, я спряталась в классе и вышла, лишь когда сторож запер на засов входную дверь и включил телевизор, по которому показывали матч «Фенербахче» – «Гаталатасарай»[244]. Я так волновалась, что вслушивалась в каждое слово крикливого комментатора. Мне повезло, игра была напряженной, и я могла спокойно побродить по длинным пустынным коридорам этого замка. Греческая школа наций открывает свои двери для посетителей лишь раз в году, и то только с доступом в несколько залов и фойе. Но что скрывалось на верхних этажах, что таила старинная библиотека, секретная комната астрономии с гигантским телескопом, всегда глядящим на созвездие Рыб – символ неразделенной любви и верности? Скрип многовекового паркета выдал меня спустя пять минут отважного приключения – обходительный сторож учтиво вывел на улицу, решив, что я одна из тех пустоголовых «ябанджи», которыми полнится их город денно и нощно.

В этот раз у меня не было ни малейшего желания снова заглядывать в манящий сказочный замок, который снаружи был не менее хорош, чем изнутри. Я даже не стала, как обычно, фантазировать на тему: «Чем сегодня обедают греческие лицеисты?», хотя из распахнутых окон ученической столовой доносились чудесные ароматы фаршированных перцев.

Должна сказать, это вовсе не те фаршированные овощи, плавающие в бульоне, как гигантские красные головы. Нет, стамбульский стручок тонкий, слегка островатый, запеченный до золотистой корочки внутри жаркой печи без капли какой-либо жидкости. Внутри же хрустящего сладковатого плода таятся сто граммов золотистого булгура, зажаренного в пряной сальче[245]с добавлением крупных кешью – каждый размером с морскую жемчужину на Венецианском шлеме Сулеймана Великолепного.

Занятая этими мыслями, я незаметно для себя подошла к ослепительно-терракотовому забору, над которым возвышалась на четырех колоннах воздушная колоколенка – с крышей, поросшей невесть откуда занесенными кустарниками. Глянув на карточку, доверенную мне верной Айше, я поняла, что место найдено, хотя входа нигде не было видно. Дважды обойдя высокий забор, возраст которого выдавала выцветшая полосатая византийская кладка, я наконец приметила небольшую дверь и постучала.

Из окна жилого дома, что напротив, выглянула любопытная старушка. Ее пристальный взгляд я ощущала каждым нервом, который нестерпимо щекотал в позвоночнике от ее пронзительного взгляда. Старушка тихо покряхтывала и делала вид, что ей до меня нет дела, но я знала, что являлась предметом ее пристального изучения, и потому стала стучать еще громче.

– Эй ты, дочка! – наконец та не выдержала. – Хочешь в церковь попасть?

Я кивнула.

– А зачем тебе туда? Службы-то нет, два раза в году только в колокола бьют что есть мочи! Безденежные они!

Я не представляла, как объяснить, зачем я здесь, и просто улыбнулась для вежливости. Но старушка не отступала.

– Ты что, глухая? Спрашиваю ведь, зачем тебе туда?

В этот раз я даже не обернулась и заколотила еще пуще прежнего. К счастью, женщина в окне исчезла, а я решила, что зря забралась в эту даль – раз церковь работает лишь дважды в год, наверняка в ней никого нет.

И только я собралась уходить, как дотошная старушенция уже стояла в метре от меня, деловито подбоченясь. На ней были обшитые люрексом велюровые брюки и чудесный рыжий боб, который она, видимо, начесала впопыхах перед выходом.

– Ты что ж неразговорчивая такая? Думаешь, у меня дел больше нет, как сидеть в церкви дни напролет? Сюда ж почти никто не ходит… – и она принялась перебирать ключи на большом патинированном кольце. Среди новеньких отмычек марки KALE[246]висело и несколько увесистых ржавых ключей, которые, должно быть, предназначались для тех самых дверей, что для туристов всегда оставались закрытыми.