Читаем Легкий аллюр полностью

До сих пор я прислушивалась только к своему инстинкту. Точнее, сама-то я не называю это «своим инстинктом», наедине с собой я говорю: «спрошу у ангела». Мой ангел оторван от мира, он ребенок-волк. Именно по его вине я иногда немею, убегаю и дичаю – это он так за мной присматривает. Именно он сопровождал меня во всех побегах, он читал у меня из-за плеча. Это он вытащил меня из объятий Романа, а потом – из объятий великана. И вот теперь я его потеряла. Я все гадаю, где же он, и начинаю творить невесть что. Милая моя, мое сокровище, нельзя ни от чего отказываться, надо хвататься за перекладины лестницы – одна, другая, третья, вот как окажешься на самом верху, тогда сможешь оттолкнуть лестницу ногой, а пока карабкайся, ступенька за ступенькой, и не привередничай, ладно? О нет, я не привередничаю, я глотаю все без разбору. Глотаю контракты, обещания и лесть. Я карабкаюсь по перекладинам, время идет, и все хорошо, за одним исключением: меня во всем этом нет. Что-то во мне притупляется – то ли в сердце, то ли в голове. Наверное, это успех на меня так действует – похоже на эффект от алкоголя в сочетании с успокоительным. Но напомню: успех совсем небольшой. Я едва-едва пересекла черту, отделяющую статисток от актрис. Прошло уже четыре года, а моя самая большая роль длится три минуты двадцать семь секунд. Но успех не бывает «небольшим». Я помню славу Романа после выхода его первой книги, изданной за счет автора и не продающейся в книжных магазинах: родился новый великий писатель. Мы ишаки, которые радуются клочку соломы. Мы призраки, которых уносит даже легким ветерком.

Мир – плоский, как экран, я – часть театра теней, вокруг меня – одни призраки. Актеры – это люди, которые много друг друга обнимают и еще больше друг друга ненавидят. Актеры – бедные люди, как вы и я. Вечно ищут зеркало, чтобы пристать к нему все с тем же вопросом: свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи, но учти, что я не перенесу твоей искренности, – меня достаточно любят, меня еще не разлюбили? Актеры – это большие хрупкие цветы, которые раскрываются под солнцем камер и увядают за чтением газет. Журналисты – вот кто в этом мире истинные короли. Всегда в дыму, в чаду, и что-то вечно не готово. Короли этого мира живут как рабы. Журналисты – люди, как вы и я, забывчивые и болтливые. Годы бегут, зеркала выполняют свою работу, деньги приходят следом. Из этого отрезка времени я помню лишь две истории. Я бережно храню их у себя внутри, я всегда берегу то, что заставляет меня одновременно улыбнуться и задуматься. А что я делаю со всем прочим, я и сама не знаю. Наверное, выбрасываю. Ностальгия мне не свойственна.

Первая история начинается на радиостудии, куда меня пригласили одновременно с режиссером. Журналист – маленький человечек с большими круглыми глазами, который подпрыгивает на стуле, чтобы подчеркнуть каждое свое утверждение. Ну прямо лягушка. Он с усмешкой описывает в двух словах фильм режиссера и принимается методично его уничтожать. Но месье, милый мой месье, как же можно быть настолько плоским и демонстрировать так мало таланта, ваш фильм до того отвратителен, что это в нем даже восхищает, прямо образцовый пример – и вот он подпрыгивает на стуле, брызжет эрудицией, приводит длинные цитаты великих теоретиков кино. А режиссеру, сидящему напротив, только и остается, что хохотать. После передачи журналист, внезапно очень дружелюбный, приглашает нас на обед. Режиссер секунду сомневается, но все же принимает приглашение. Прежде чем выйти из студии, журналист обходит стол, очевидно пустой, четыре раза – я считала – похлопывая по столешнице ладонью и бесконечно повторяя себе под нос шепотом: так, ключи не забыл, ничего не оставил, так, так, так, хорошо, хорошо, ага. А после обеда в ресторане повторяется тот же цирк, те же прыжки вокруг стола, заставленного грязной посудой, и рука, украдкой приподнимающая каждую тарелку, на случай, если он вдруг что-нибудь забыл под ней, и тот же беспрестанный бубнеж, похожий на молитву: так-так, я ничего не забыл, ну-ка посмотрим, да, ключи в кармане, все на месте, хорошо, хорошо, ага, ага. В тот день я поняла, откуда берется самодовольство некоторых мужчин и какая беспомощность за этим самодовольством скрывается, какая паника – не дай бог потерять где-нибудь в мире что-нибудь свое. Позже, встречая похожих на него фанфаронов, я мысленно называла их хранителями ключей. Их слова, какими бы блестящими они ни были, оставляли меня равнодушной. Я знала, что́ у этих мужчин внутри, и знала, что их слова стоят не больше, чем воздух, которым надувают щеки трусливые лягушки.