Читаем Легкий аллюр полностью

Час, два часа слушать один и тот же мотив – не Баха, а скорее «Кармен» Бизе: может, ты меня не любишь, но я тебя люблю, а раз уж я тебя люблю, то берегись. Это если коротко о том, что Роман-писатель говорит Облаку-изменнице. Облако – так он звал меня в первые месяцы, и это единственное, по чему я скучаю: никто больше не будет меня так называть. Довод Романа, его утверждение, объяснение, вывод: «Облако, я без тебя пропаду». Облако, мадам Кервок и Ребекка в ту же секунду соглашаются, а соглашаться в их случае значит покатиться со смеху: «Но Роман, славный мой Роман, милый мой Роман, какое отношение это имеет к любви? Мы же не обязаны оставаться с кем-то лишь потому, что иначе этот человек пропадет, – если, конечно, речь не идет о ребенке, который пропадет без матери. Я тебе не мать, Роман, а женой твоей я больше быть не хочу. Я счастлива тем, что мы прожили вместе, хотя у меня и есть сомнения относительно этого слова: "вместе". Я счастлива и ухожу. Посмотри на них – я указываю ему на могилы, – вот они уже прекратили поиски. Они нашли. А я еще не нашла, Роман, и нет ничего и никого, без кого или без чего я пропаду».

Он спускается по лестнице, проходит мимо моих родителей, не видя их, выходит на улицу, садится в машину. Я на пороге дома, но не дожидаюсь, когда машина тронется, и возвращаюсь в гостиную. Это одна из истин, подаренных мне волком: те, на кого мы смотрим, удаляются в направлении собственной смерти, а значит, они уходят от нас, даже когда нам кажется, что они движутся в нашу сторону, все уходит, уходит с самого начала. В этой мысли нет отчаяния. Она совсем простая. Она не означает, что нельзя любить, наоборот. Сейчас мне от этой мысли даже хочется петь!

Ну, доченька, говорит мне мама, нет в тебе нежности. Я смотрю на нее с улыбкой: ну, мамочка, а кто меня такой воспитал? И отправляюсь принимать ванну. С горой пены.

Умерла. Я умерла на целых два дня. Встала рано, приняла душ, побрызгалась духами и выбрала летнее платье – несмотря на то, что стояла зима. Не так уж было и холодно. И к тому же вот так мне захотелось – надеть что-нибудь разноцветное, из легкой ткани. Нет ничего печальнее, чем всегда одеваться «как положено». Нет ничего скучнее, чем люди, которые никогда не говорят и не делают ничего «неуместного». Родители Романа были такими – хорошими учениками, отвечающими у доски свою жизнь, без единой ошибки, как урок, выученный наизусть. Я не знаю, что хуже: не приспособиться ни к чему в этом мире или приспособиться ко всему; безумцы или так называемые порядочные люди, люди пристойные. Я знаю точно, что безумцев я меньше боюсь, я считаю, что они куда менее опасны. В общем, в этот зимний четверг я оделась как в летнее воскресенье. Нужно было купить кое-что. Батарейки для толстяка, газеты и фрукты. Мне часто хочется есть среди ночи, и я не решаюсь воспользоваться гостиничной кухней. Решила купить себе бананов. Бананы хороши не столько своим вкусом, он немного пресный, сколько тем, как легко снять с них кожуру. Я больше люблю апельсины, но ленюсь их чистить: брать нож, делать надрезы на кожуре и отдирать ее четвертями, – после этого руки все липкие, и под ногти набиваются кусочки белой оболочки – изнанки апельсиновой корки. С бананами куда меньше мучений. Эта история с апельсинами – просто пример, небольшая деталь: многое входит в мою жизнь или остается на ее пороге лишь по этой причине – из-за лени. Я еще хуже, чем мама. Фрукты, батарейки, газеты и подарки – через два дня день рождения близнецов: у меня были веские причины выйти из гостиницы, и платье в довесок к причинам. Я сделала несколько шагов по красному ковру коридора, бегом вернулась к себе в номер, заперла дверь на ключ, легла на кровать и не вставала целых два дня. Вот что я называю умереть, иногда на меня такое находит. Не видеть, не говорить, не делать вообще ничего. Два дня – это не много. Я запросто могла бы все свое время в гостинице провести вот так. Писательство, без сомнения, не дало мне впасть в полное оцепенение, сдержало его в разумных пределах.