Читаем Легкий аллюр полностью

Вторая история происходит в кабинете у одного продюсера. Молодой кинорежиссер с воплями рвет газеты. Его фильм только-только вышел на экраны, о нем никто не говорит, и он убежден, что это заговор, и у него, между прочим, есть доказательства. Продюсер с улыбкой открывает шкаф, достает бутылку виски и два стакана. Он не вмешивается, ждет, пока газеты не превратятся в мелкие клочки, в пудру, в конфетти: но, дорогой мой, вы ошибаетесь, никто вам не желает зла, ведь, чтобы кто-то пожелал вам зла, сначала надо, чтобы вас заметили, а в этом мире – и я говорю не только о сфере кино, нет, я говорю о мире в целом – вы слышите, мой дорогой, во всем нашем мире никто никого не замечает, и вы не стали объектом травли, кончайте с этим бредом, гораздо вероятнее, что все дело в безразличии и лени, чем во враждебности, всем плевать на ваш фильм, что правда, то правда, но я вас умоляю, не принимайте это на свой счет, повторяю, никакого коварного плана тут и в помине нет, а есть всего лишь безразличие – естественное, всеобщее, дремучее. И лень – естественная, всеобщая, дремучая. Если вы пали их жертвой – ну так что ж, все мы их жертвы, но в то же время мы же – и виновные. Поберегите нервы, мой дорогой, и к следующему своему фильму перестаньте беспокоиться из-за прессы, публики и даже продюсеров, у вас никогда не будет других врагов, кроме этих двух, они у всех нас одни и те же, а такие сильные они потому, что мы им вечно помогаем: безразличие – естественное, всеобщее, дремучее. Лень – естественная, всеобщая, дремучая.

Мне следовало бы догадаться: мой ангел возвращается – и где же еще ему было вернуться, как не в аэропорту? Мне наконец-то предлагают настоящую роль, я преодолею одним махом несколько перекладин лестницы, съемки будут проходить в Канаде, и перед самой посадкой меня придавливает к месту невыносимая мигрень. Это мой ангел шаркает ногами у меня в голове, возвращается на место, на свое законное место – туда, где удобно шептать мне на ухо: нет. Нет, нет и еще раз нет. Никакой Канады, никаких фильмов и больше никаких призраков. Ты бросаешь багаж и едешь в Юра, почему в Юра, не обсуждается, говорит мне мой ангел, даже не думай рассуждать, ты бежишь в Юра, там находишь гостиницу и пишешь мне все с самого начала: цирк, коллеж, кладбище, все это излагаешь черным по белому. А потом? Что значит «потом»? Ты что, забыла свою формулу, свой пароль, свое волшебное слово?

Нет, я не забыла: поживем – увидим.

Я спустилась на кухню и попросила хозяина приготовить мне завтрак. Он рассмеялся: вы знаете, что скоро время ужина? Я взглянула на часы. Восемнадцать часов, я проспала восемнадцать часов и даже этого не заметила.

Если бы мне пришлось нарисовать моего ангела, я сделала бы ему рыжие волосы, белые крылья, немного потрепанные, и главное – он делал бы то, чем занимается чаще всего: он зевал бы. Работа моего ангела заключается в том, чтобы отрывать меня от мира (и от меня самой), внушая мне непреодолимое желание спать. Новая жизнь всегда приходит ко мне через сон: нечто новое появляется на горизонте, и приближение этого нового начинается с того, что я чувствую себя ужасно вымотанной. Я как солдат, который выходит на поле боя прежде, чем действительно на него выйти, солдат, которого бой изматывает, еще даже не состоявшись. Потом, хорошенько отдохнув, я обнаруживаю, что все просто. И бой, когда он происходит на самом деле, – всего лишь детская игра.

Усталость, медлительность, сон всегда были мне друзьями. Даже самое незначительное действие в этой жизни всегда требовало от меня неимоверных, безумных усилий, как будто бы для того, чтобы его выполнить, мне приходилось каждый раз переворачивать землю, заново рождаться. Я очень хорошо понимаю, почему грудные младенцы все время спят. Ведь они выполняют исключительно изнурительную работу: всасывают каплю реальности, всего лишь каплю, всасывают всем своим измятым розовым тельцем, поглощают круглыми глазенками, слизывают кошачьим язычком, лишь каплю реальности, пустяк, догадку, слезинку реальности, которая падает на их чистую душу, как масло в огонь, – и вот они уже изнурены, подавлены и вынуждены все остановить, поставить на паузу, отключиться на долгие часы сна. Грудные младенцы растут во сне. Понемногу, едва уловимо, прибавляют в росте, весе и силе, их уши становятся больше, губы меньше дрожат, и глаза меньше мечутся из стороны в сторону, смотрят вокруг все более степенно. Мой ангел был прав: я выросла, когда приехала в Юра, чтобы ничего не делать. Писательство было частью этого сна.