Она спит, уронив голову мне на правое плечо. Я веду машину медленно, шестьдесят-семьдесят километров в час, чтобы не упустить ничего вокруг. За окном ни тюльпанов, ни мельниц. Только торговый центр недалеко от Лиможа. Неважно: красота тихо спит повсюду, не только в бутонах тюльпанов и на крыльях мельниц. Красота опирается о мое правое плечо, она – в улыбке, дрожащей на пергаментном лице. Улыбка эта не покидает лица старой дамы с того утра, когда я приехала, чтобы увезти ее, когда она увидела, что изменение программы меня вполне устраивает: ах, Жереми, Жереми, я всю ночь глаз не сомкнула, так меня взволновало предстоящее путешествие, послушай, я передумала, Голландия может подождать, страна – это не то, что люди, она так вдруг не исчезнет, не испарится, так что туда мы поедем позже, в общем, послушай, я скажу тебе, чего хочу больше всего, Жереми, я не привыкла об этом говорить, я привыкла скорее слушаться, я тебе потом расскажу, но с тобой все по-другому, с ангелом – это все равно что наедине с собой, ты вроде бы с ним и в то же время одна, ну так вот, послушай, как я себе это представляю, Жереми, мой мальчик, Голландия, Италия и все остальные подождут, не развалятся, а мы останемся во Франции, я все думала о твоей истории, и мне захотелось, чтобы ты отвез меня в свой цирк, я хотела бы увидеть эквилибристку, укротителя, клоуна и львов, я не знаю, сколько времени мне осталось жить, я не такая, как эти местные старушки, которые трещат без умолку о прежних временах, чтобы ничего не слышать о смерти, я, едва открою утром глаза, готова ко всему – и к хорошей погоде, и к смерти, понимаешь, Жереми, к чему угодно, я знаю, знаю, что ты давно не слышал новостей из цирка, но ты его запросто отыщешь, и потом, ты наверняка по-прежнему пользуешься там уважением, тебя там послушают, я хотела бы, чтобы ты попросил их найти для меня местечко, я могу спать в самом укромном уголке и прокормить меня нетрудно, мне больше хочется посмотреть на слонов, чем на тюльпаны, я хотела бы окончить свои дни в доме на колесах со львами в соседней комнате, скажи мне, мой ангел, это ведь не слишком трудно, то, о чем я прошу, это не луна с неба?

Нет, это не было луной с неба. Это было почти луной с неба: я позвонила маме, поискала в профессиональных справочниках – никаких следов нашего цирка. Я помнила круговой маршрут, по которому они следовали из города в город, каждый раз одни и те же места, в одном и том же порядке, всегда по часовой стрелке: полдень – это Париж, половина первого – Марсель, без четверти час – Бретань и так далее. Поэтому я вела машину, следуя за тоненькой стрелкой, минутной. В каждом городе, через который мы проезжали, наводила справки. И наконец нашла: они в Лиможе, когда старая дама откроет глаза, она увидит свой новый дом.

Вдали показывается шатер шапито. Я снижаю скорость. Старая дама еще не проснулась.

Сзади было тесновато, так что им не помешает слегка размять ноги. Я сейчас посмотрела на них в зеркало заднего вида, очаровательное трио получилось, веселая компания: волк с желтыми зубами, ангел с рыжими волосами и толстяк, невозмутимый, стиснутый между двумя другими и насвистывающий одну из мелодий «Искусства фуги». Нет, я ошиблась: это скорее какая-то из сонат. В общем, что-то примерно такое:

<p>Тихий голос, преображающий мир</p>

Кристиан Бобен родился в 1951 году в промышленном бургундском городке Ле-Крезо, в скромной семье. Он рано начал читать, а затем сочинять собственные истории. Занимаясь творчеством в уединении, Бобен держался в стороне от литературных кругов. Только в 1990-х годах его тексты стали приобретать широкую известность. Он писал короткие произведения, больше похожие на стихи, каждое слово подбирал как цветок в прекрасный букет. Скромный, но плодовитый автор, лауреат нескольких литературных наград, в том числе премии Французской академии, которой он удостоился в 2016 году, Кристиан Бобен опубликовал более шестидесяти произведений. Роман «Шепот» (Le Murmure), дописанный на смертном одре, знаменует окончание его творческого пути, завершившегося в 2022 году.

Сегодня Бобен занимает особое место в истории французской литературы. В стороне от модных веяний и идейных споров он шел своей, отдельной дорогой, озаренной светом творчества, одновременно простого и глубокого. Он не пытался вызвать восхищение, а лишь хотел в словах запечатлеть то, что всегда ускользает от торопливого взгляда: хрупкую красоту вещей, тишину, дыхание незримого присутствия. Перенося быстротечную жизнь на страницы книг, Бобен делал ее вечной.

В его текстах все начинается и заканчивается шепотом. Случайный образ, воспоминание из детства, легкий жест – и вот мир уже кажется не тем, что прежде. Его манера говорить не объясняя, показывать не настаивая уже покорила читателей более чем в двадцати странах. Открыть его книгу – все равно что открыть окно на рассвете и впустить в свою жизнь что-то очень простое, но способное преобразить весь мир и нас самих.