Читаем Легкий аллюр полностью

Я глотаю одну за другой книги, которые выбираю по толщине – не меньше семисот или восьмисот страниц. Время, проведенное за чтением, это не совсем время. Перемещаясь со страницы на страницу, я перехожу границы, вхожу в спящие дома, это читает моя бродяжья душа, и ни один жандарм ее не отыщет, пока она не доберется до последнего предложения и не переведет взгляд на небо, которое в начале первой главы было голубым, а теперь – черное. Мне двадцать семь лет, но у читателей нет возраста. Перед раскрытой книгой все мы – дети, которым разрешили еще поиграть на улице, хотя уже давно пробило десять.

Три дня и три ночи я провожу с Анной. Анна Каренина, девятьсот девять страниц. Вот она танцует с молодым Вронским на глазах у влюбленной в него Кити – та впервые видит их вместе, а я смотрю на них троих – на любовников, не осознающих своей страсти, и на ту, которую эта картина погубит. Через приоткрытое окно в доме Никитиных звучит, сливаясь с гулом оркестра, голос моей мамы, которая спрашивает, что я хочу на ужин – морковный салат или гратен из эндивия. Я могла бы всю жизнь провести вот так – в этой комнате, покачиваясь на волнах реальности, перемешавшейся с фантазией. Я так люблю призраков из книг. Никому не вырвать меня из их объятий.

Никому, кроме других призраков – их около дюжины, они приходят на кладбище, направляются к моему отцу, протягивают ему бумагу из мэрии, разрешение на съемки детективного фильма, сцена с похоронами, двадцать секунд экранного времени, три дня работы. Я впервые знакомлюсь с кинематографом, и это знакомство приводит меня в восторг: потратить так много времени на такую ерунду. Отец сначала удивлен, потом доволен и наконец рассержен. Режиссер его долго обо всем расспрашивает, а потом просит одного из актеров сыграть могильщика вместо отца. Мне везет больше, чем ему. Я получаю роль статистки. Буду одной из тех, кто подходит к краю ямы и бросает вниз желтую розу. Продавец цветов за два часа получает недельную выручку. О чем история, я не знаю. Нас просят оплакивать какую-то женщину, которую в городке очень любили. Сцену переснимают четыре раза подряд, четыре раза сердце мое разбивается и глаза наполняются слезами. В первый раз я говорю себе, что это Роман лежит в гробу, во второй – что это мой отец. В оставшиеся два дубля я плачу по Анне и ее молодому офицеру.

Между дублями я брожу туда-сюда. К режиссеру подойти не решаюсь. Маленький толстячок записывает мои имя и адрес – договорились, он обязательно вспомнит обо мне, если опять понадобятся статисты.

Через три месяца – телеграмма, я должна присоединиться к труппе недалеко от Марселя, историческая картина, у меня, возможно, будет реплика, я спрашиваю, какая: «Не забудьте шляпу, месье». Я повторяю эту фразу день и ночь, собираю чемоданы, я счастлива, время совершило петлю: кино очень похоже на цирк, та же радость переодевания, та же серьезность игры.

Мне очень повезло – так говорят другие статисты. Все и в самом деле происходит очень быстро. Марсель, Руан, Париж, предложения о съемках сыпятся одно за другим, скоро мне уже не приходится спрашивать – говорят, такое в этой сфере случается нечасто. Я не понимаю, о чем они, и, возможно, это и называется везением: когда обладаешь чем-то, не осознавая этого и даже не представляя, что оно у тебя есть.

Я не считаю себя актрисой. Я статистка – так указано в моих платежных ведомостях. Актеры – внутри истории. А массовка – снаружи. Статисты проходят по краешку событий, никогда не погружаясь в них. Я становлюсь тем, кем меня просят быть: англичанкой на отдыхе, секретаршей адвоката, посетительницей магазина. Это не трудно, кто угодно сумеет: двигаешься в свете прожектора, все смотрят, как ты приближаешься, но это приближаешься не ты, а кто-то другой в твоем теле. Отдых, а не работа. Благодать, да и только.

У меня на дне сумки потертая записная книжка из черной кожи. В ней – адреса нескольких знаменитых людей и многих других, неизвестных. И все они – мои друзья. Я теперь часть «большой кинематографической семьи». На групповом фото я – брюнеточка, которую едва можно разглядеть на заднем плане, лицо наполовину закрыто тем, кто стоит впереди. Меня почти не видно, но это неважно: я – тут. Меня признали, приняли.

Те, кто нас любит, намного опаснее тех, кто нас ненавидит. Противостоять им во сто крат тяжелее, и я не знаю, кто еще, как не друзья, способен заставить нас делать не то, что мы хотим, а прямо противоположное. Милая, надо бы тебе согласиться на эту роль, душа моя, во что бы то ни стало пойди на эту встречу, от подобных предложений не отказываются.