Читаем Легкий аллюр полностью

Титати-титати, татати-татати. Вот что рвется из моего сердца и слетает с губ, когда я спускаюсь по лестнице с чемоданом в каждой руке. Это первые ноты мелодии толстяка: «Иисус, да будет радость»[8]. Титати-титати, татати-татати. У меня радость будет, даже если Иисус не приложит к этому руку. У меня радость будет, даже когда захлопнутся двери и закроются лица. Спустя три года Роман наконец принял решение. Сегодня вечером, как и почти каждый вечер, я покидаю объятия великана, и внезапно сегодня все иначе: дверь нашей квартиры заперта, Роман свалил в кучу на лестничной площадке три чемодана и две сумки, я открываю их, внутри мое белье и все мои книги, самое необходимое, аккуратно уложенное, – по-моему, довольно галантный жест. Мог просто вытряхнуть все вперемешку на лестницу. Три года – это много. Сомневаюсь, что мне на его месте хватило бы терпения.

Три чемодана, две сумки, а у меня только две руки. Приходится звать великана, он идет на цыпочках, я разговариваю с ним шепотом, кто знает, не стоит будить лихо: галантность и даже самообладание имеют свои пределы, а мне не хотелось бы, чтобы Роман выскочил на лестницу и набросился на моего виолончелиста. Чуть позже, сидя на подоконнике спиной к клену, я молча слушаю «Страсти по Иоанну». Великан пьет и курит, такой же безмолвный, как и я. В конце пластинки я разгоняю его тревогу: я останусь у него всего на неделю, максимум на две, пока не найду себе жилище. Один брак – это уже больше, чем требуется человеку для жизни. А два – совсем чересчур. Чем больше я говорю, тем сильнее великан меняется в лице. Он хмурит лоб, когда я говорю ему, что заберу с собой толстяка. Я уточняю: не пластинки, конечно. Я заберу с собой радость, которую мне дарила эта музыка. Я могу ее слушать даже в отсутствие пластинок, мне достаточно закрыть глаза и замедлить дыхание, дышать очень-очень тихо – и все вернется волнами, прибоем, приливом: титати-титати, татати-татати.

Это смешно. Это совсем не смешно: я даже мысли не допускала, что могу вернуться к Роману, постучаться в его дверь. Возможно, это во мне какая-то слабость, а может, благодарность, но уж как есть: все, что мне дают, я принимаю. А того, что забирают, больше не хочу. В самом деле, бросить меня очень просто. Я все спрашиваю себя, а если бы я была мальчиком и влюбилась бы в девочку, чье сердце было бы таким же, как сказать… сухим. Сухое сердце? Нет, пожалуй, я так не сказала бы. Легкое сердце. Уже лучше. Сердце у меня легкое. Это все еще не слишком точное определение, но уже близко: у меня сердце титати-титати.