Читаем Легкий аллюр полностью

Три года с великаном, только видимость трех лет, на самом деле – три века, я ничего не могу рассказать об этой любви, я могу о ней только петь, может быть, я исписывала все предыдущие страницы лишь для того, чтобы добраться до этих, возможно, я задумала все другие предложения лишь для того, чтобы произвести на свет одно вот это – предложение длиной в три года, в котором сплошь одни запятые и нет точки, а если и есть, то как можно дальше, предложение, как любовь длиной в три года и три века, предложение, в котором можно сказать все, что я сказать не смогла бы, чтобы выразить радость, которая накрывает, бушует и лишает всего, которая возвращает меня к моему «я» и открывает мне, насколько это самое «я» мелко, насколько жалко и по сути несущественно, до этой любви я не рождалась, с этой любовью я умерла, перешла из одного небытия в другое, прежнее было грустным и тяжелым, новое – сияющее, резкое и живое, как музыкальная атака, как вибрация смычка, как пируэт Иоганна Себастьяна Баха, и первое, что я узнаю о великане, его настоящее имя – Альбан, но я зову его великан, я предпочитаю называть его так, ему так больше идет, в его сердце я – как на ночном празднике леса, и первое, что я узнаю о нем, – что его тянет к Баху, он помешан на Бахе, день и ночь великан слушает Баха, день и ночь великан-холостяк слушает свою мамашу Баха, стена из пластинок рядом с кроватью, полное собрание сочинений толстяка, не упущено ни одного записанного исполнения, сначала я смотрю и ничего не слышу, сначала Бах выходит из комнаты, едва я в нее вхожу, мы сталкиваемся на пороге, великан, пока я у него, не ставит пластинки, я кичусь этим, вижу в этом свое могущество, я так же великолепна, как кантата Баха, мое присутствие – так же текуче и хрустально, как присутствие хоров, скрипок, флейт и прочего, я клянусь вам, что так думаю, если бы мы говорили по-честному, всегда и везде, все, что звучит у нас в голове, жизнь была бы более смешной и, пожалуй, более мучительной, но уж точно более живой, именно так, по-честному, я поступаю с Романом в первый же вечер, рассказываю ему все – о спасении клена и о катастрофе в объятиях великана, это мое последнее проявление любви к Роману, мой последний шанс не щадить его, не делать из жалкого мужа жалкого больного, жалкого ребенка, жалкого калеку, ты любишь меня, Роман, ты говоришь, что любишь меня, тогда вот тебе то, чем гремит мое сердце, вот свежий ожог, вот из чего я создана и чем разрушена, я люблю великана, я ничего о нем не знаю и, заключенная в его объятиях, чувствую себя восхитительно свободной, восхитительно дышащей, настолько свободной и дышащей, что я буду туда возвращаться, но в то же время я остаюсь здесь, с тобой, как-нибудь справься с этим, Роман, справься с этим вместе со мной, мое сердце – точно снежинка, красивый образ, но тебе так не кажется, ну что ж, это никакой и не образ, это именно то, что есть, и понимать тут нечего, снежинка не говорит ничего содержательного, снежинка только и знает что танцевать всю свою короткую жизнь, моя кожа тает под руками великана, и кожа, и сердце тают танцуя и тая танцуют, я могу сказать тебе об этом по-другому, если хочешь, я сегодня богачка, я богачка и я ничего у тебя не украла, кто-то сделал мне подарок, ну что с того, что это был не ты, никто не в состоянии дать всего, никого никому не достаточно, никто не Бог, Роман, кто-то сделал так, что я стала легче, я стала петь, и, поскольку ты меня любишь, это не может тебя огорчать, иначе ты пойдешь по пути обманутого мужа, по топким тропинкам, тысячи раз исхоженным, помнишь того покупателя из книжной лавки, как он меня рассмешил, человечек с оскорбленной честью, я не удержалась, когда он доверительно сказал мне замогильным голосом: «мой брак» разваливается, скажи мне, Роман, ведь ты не войдешь в эти воды, я рассмеялась ему прямо в лицо, я до смерти его разозлила, этого маленького печального человечка, нет, правда, тáк говорить о «своем браке», будто об имении в Швейцарии или о хронической болезни, я тысячу раз тебе изменяла, Роман, если уж совершенно необходимо использовать это слово, которое меня так смешит, я четыре раза уезжала с разными мужчинами, каждый раз я говорила тебе, что была в цирке, ну так вот на самом деле это были поездки ради измены, вся наша жизнь – это адюльтер, Роман, все, что мы проживаем, на самом деле секретно, скрыто и украдено: мы гуляем под мелким дождем и радуемся от стука каблуков по мостовой, вынимаем из книги фразу и на мгновение прикладываем ее к своему сердцу, едим фрукты, глядя в окно, ведь это тоже, согласись, это тоже измена, ведь мы извне получаем неподдельное наслаждение, которое не имеет никакого, абсолютно никакого отношения к мужу, а ты, что еще ты делаешь, когда пишешь, пока я сплю, вот что я говорила Роману в течение целого часа, да что там, в течение трех лет, не совсем это, но обо всем этом, в первый вечер он плакал, потом он смеялся, да, он смеялся, но не так уж велика разница, смех – это слезы, которые утешают сами себя, а потом он сказал мне: я подумаю, Роману потребовалось три года, чтобы подумать, три года, чтобы понять, что он не выносит того, что, как он полагал, он выносит, за эти три года что-то изменилось, для всех что-то изменилось, даже для Баха, Бах понемногу стал оставаться, когда я приходила к великану, я занималась любовью в кантатах и под благословение хоров, сегодня эта музыка – все, что осталось мне от любви, и мне кажется, это прекрасный остаток, лето, окно было настежь открыто, клен прикрывал меня своей листвой, впрочем, прикрывал недостаточно – иногда Роман замечал меня голой в просветах между листьями, он никогда не писал столько, сколько в эти годы, его тексты менялись, то есть они больше не были загромождены им одним, он поставил крест на себе самом, он, продолжая писать, все больше внимания уделял шумным сборищам людей, или, возможно, он работал, просто чтобы не сойти с ума, одну его книгу опубликовали, для меня это ничего не меняло, мне все равно нужно было видеться с великаном каждый вечер, я никогда не думала о том, чтобы перебраться к нему, я же не могу выходить замуж за все, что доставляет мне наслаждение, я в этом навечно погрязла бы, но мне нужно было, чтобы великан меня раздевал, брал меня и зашвыривал мою душу в беспробудный сон, я забыла упомянуть работу великана, ту, другую его работу, которой он занимается, когда не обжигает и не усыпляет меня, его работу при свете дня: великан – первая виолончель в Гранопера, первая или вторая виолончель, что-то такое, у него две квартиры, одна огромная и одна крошечная, в крошечную я так и не попала, он всегда отказывался показать мне ее, крошечная лишь для них с виолончелью, комната под самой крышей рядом с Ле-Аль, а в большую квартиру, ту, где мы встречаемся, он виолончель никогда не приносит, говорит, что готовится на ней играть, думает о том, как будет играть, глядя на листья клена, и уже знает каждый из них наизусть, говорит мне, что это так же важно, как и сама игра, мне нравится эта странная мысль, мысль о том, что нужно сначала ничего не делать, чтобы потом сделать что-то хорошо, в этом мне видится то, что я проживаю с ним, предвестник конца задолго до конца, и мне от этого не грустно, ведь великан учит меня, что нужно не играть на виолончели для того, чтобы лучше сыграть потом, он учит меня быть любимой для того, чтобы потом больше в этом не нуждаться и чтобы наконец отправиться еще дальше, прочь, за границы чувств, туда, где чувства заканчиваются, чтобы отправиться – во что? возможно, в любовь, как сегодня в эту гостиницу, где я живая, одинокая, влюбленная в любовь, которую повсюду раздают и получают, и нет болезненной привязанности к кому-то одному, влюбленная в любовь, и больше мне не нужен ни отец, ни муж, ни любовник, любовь – это крошечная комнатка, в которую я войду спустя три года, все эти три года я лишь готовлюсь любить, все три года я живу лишь в ожидании чего-то другого, а значит, не живу, а лишь горю, и те, другие двое, горят вместе со мной.