Читаем Легкий аллюр полностью

Уже несколько дней у меня проблема со словами: они наводят на меня тоску. Мне больше не хочется говорить и еще меньше хочется, чтобы говорили со мной. С хозяином гостиницы мы обмениваемся улыбками, такого разговора с меня вполне довольно. С продавцами в Шампаньоле – то же самое. Шампаньоль – большой город этого региона, я там закупаюсь сигаретами, шоколадом и газетами. Табак и сладости – потому что я их люблю. А газеты – просто никогда не могу пройти мимо, хотя, вообще-то, они мне не нравятся. Каждое утро я надеюсь найти что-то умное, изложенное черным по белому, но только напрасно мараю пальцы о бумагу, жирную от типографской краски. Что меня поражает, так это скорость, с которой эти люди по любому поводу придумывают, что можно написать. В обычной жизни, обыкновенно растерянной, обыкновенно самой себе не слишком понятной, происходит очень мало всего, и, чтобы все это верно изложить, часто требуются долгие годы. А тут слова приходят одновременно с событиями – и в итоге получается один лишь шум. Я полагаю, все дело в деньгах: нужно любой ценой каждый день заполнять столько-то страниц. В деньгах, а еще – в тревоге: от тишины бывает так же тревожно, как от любви. И мы всю жизнь стараемся их избегать. На днях я ходила в дом престарелых. Та старая дама опять была одна перед телевизором. Она тут же набросилась на ментоловые леденцы, которые я ей принесла. Я села с ней рядом и стала смотреть передачу: ведущий, преисполненный радости оттого, что он здесь, такой молодой, такой надушенный, такой красивый и с такой хорошей зарплатой, брал интервью у актрисы. Он задал ей вопрос: вы оказались на необитаемом острове с одним-единственным спутником, кого вы выберете: мужчину, который бесконечно будет заниматься с вами любовью, но ни разу не скажет вам ни слова, или мужчину, который к вам пальцем не притронется, но сможет говорить с вами обо всем? Она дала ответ, которого ведущий не ожидал: того, который говорит. Изумленный и явно слегка разочарованный, ведущий попросил актрису объяснить свой выбор. Она сказала: секс – это не навсегда, а вот словами уж точно придется пользоваться до самой смерти, без этого никак. «Придется» – именно от этого слова мне хотелось бы освободиться. Я предпочла бы умолкнуть и оставаться живой. Тишина – это то, что по-настоящему дорого моему сердцу. Только не гнетущее молчание моего отца и не та тишина, которая царит в домах престарелых. А такая, которая живет в лесах Юра или внизу чистой страницы. Старая дама задремала. В комнате с телевизором было пусто, воскресенье, а впрочем, в таких заведениях каждый день воскресенье. Я обвела взглядом стены, окно с грязными стеклами, пустые кресла, линолеум. Убожество было не в этой комнате, а на экране, где продолжал красоваться молодой человек. Убожество – это вездесущий фоновый шум, помеха для любви и тишины.

Прежде чем вернуться в гостиницу, я выпила кофе в Шампаньоле. Девушка, которая меня обслуживала, была похожа на Элизабет Гранвиль. Я никогда не узна́ю, что с ней стало, с моей дорогой дикаркой. У меня не осталось ее адреса, и времени прошло слишком много. С мертвыми понятно, куда они уходят, – а где искать живых? Их отсутствие таинственнее, чем отсутствие мертвых. Я просидела так на террасе кафе два часа. Какой покой. В Париже – среди его улиц, красок и звуков – я под конец не чувствовала больше ничего, кроме неврастении денег: тех, к которым стремишься и которые теряешь. Работа в кино в самом деле ничего не меняла. Фильм – это мыльный пузырь, который несколько минут кружится в луче света. Чтобы его создать, нужно два-три-четыре года искать необходимые миллионы. Питание, разъезды, телефоны. Потом – собрать в кучу двести человек, кормить их, расселять, платить им гонорары и затем накинуть еще один год – недешевый получается мыльный пузырь.

Хозяин гостиницы одалживает мне машину – я езжу на озера. Иногда он составляет мне компанию. В дороге мы едва перекидываемся парой слов. Господи, какой покой. Это слова нас вечно связывают и запутывают. Слова создают семьи. Я росла в цирке и избежала закрытой семьи, замкнутой на себе самой, которую придумало не столько общество, сколько некий бог-игрок, раз и навсегда распределивший роли: ты будешь здесь, а ты – вот тут, и вы не сдвинетесь с места, но, поскольку движение неизбежно, вы станете причинять страдания друг другу. Нет, о том, чтобы снова обрести семью в гостинице, не может быть и речи. Мне больше не нужны отец, мать, муж. Все это у меня уже было, всего этого мне вполне хватило. Мне нужно лишь одно – чувствовать, как в шею дует свежий ветер, ощущать его в зазоре между кожей и рубашкой, касаться взглядом зелени елок, зелени глубокой, насыщенной. Я чувствую себя тем, кого только что мельком увидела над лугом, – жаворонком. Он тянулся от земли до неба, от себя самого до себя самого в трепете перьев и песни.

Я была волком, я спала, запертая в клетке. Теперь я жаворонок, я лечу в прозрачном воздухе и дрожу от спокойного и тихого восторга.

Вчера – клетка, сегодня – небо.

Я делаю успехи.