Читаем Легкий аллюр полностью

Под дверью появляется листок бумаги: нас приглашают на собрание собственников дома. Цель собрания – принять решение относительно клена, который слишком разросся: ветви стучат в окна и превращают двор в темный колодец, что огорчает жильцов трех нижних этажей. Собрание назначено на вечер. Уточню: на вечер вторника в конце апреля, когда повсюду разливается дыхание весны, небо – настойчиво голубое, цветы готовы в любую секунду раскрыться и в воздухе блуждают ароматы. Роман со мной не идет: таких собраний у меня в конторе каждый день по двадцать штук, иди одна. Тридцать человек сидят вокруг стола. Я знаю из них только нескольких. Все как один – сливки общества. Психоаналитик, который принимает пациентов в квартире на нашем этаже. Кондитерша, судебный пристав, отставной военный. Про остальных ничего не знаю. Я прихожу с опозданием. Догадываюсь, что они уже приняли решение срубить клен. Едва усевшись, я поднимаюсь со стула, обзываю их убийцами и идиотами. Кондитерша призывает меня выбирать выражения. Вслед за мной встает какой-то мужчина, великан, я его никогда не видела, наверное, он живет в противоположном крыле и попадает в дом через другой вход, он говорит: мадемуазель права – я вздрагиваю, услышав, что меня назвали мадемуазель, я думала, что этого больше никогда не случится, – мадемуазель права, и мне кажется, что она еще мягко выражается. Конечно, дерево поглощает солнечный свет, но кто из нас не хотел бы того же, оно необходимо мне для работы, мне нужно каждый день смотреть на его листву, этот клен – один из первых жильцов дома, дерево почтенного возраста, а я уверен, что мы с вами не станем рубить ноги старикам под предлогом того, что они заслоняют от нас солнце, я предупреждаю вас: первый, кто тронет хоть один листок на его кроне, будет иметь дело со мной, я не шучу, я, как и мадемуазель, считаю, что есть вещи, на которые ни в коем случае нельзя реагировать спокойно. Великан медленно обходит стол, он огромен, как сказочные людоеды, он останавливается перед жильцами трех нижних этажей. Я прошу провести голосование, чтобы это бессмысленное собрание наконец закончилось. В итоге никто не придет рубить клен. Решено просто вернуться к этому вопросу в следующем году.

Великан приглашает меня к себе отпраздновать победу, его квартира – я не могу описать, на что она похожа, дверь не успевает закрыться за нами, как он обнимает меня, отрывает от пола и целует так, что я едва не задыхаюсь, я только мельком вижу комнату с зелеными шторами, еще одну – совершенно пустую, в глубине – кровать, а потом, отчетливее всего прочего – его зубы, восхитительные, зубы курильщика, собрание собственников, бедный Роман, продлится целых три часа, один час любви, два часа сна в объятиях великана с желтыми зубами, мы не сказали друг другу ни слова, я влюблена, я понимаю, что это значит – влюбиться, мне этого никогда не объясняли, семилетнее замужество и двухдневные приключения не могли меня этому научить, я впервые в жизни занимаюсь любовью, все прежнее – ничто, все, что было до этого, не существовало вовсе, можно переспать хоть со всей планетой, но это ничего не изменит, пока кто-то не тронул твоего сердца, тело остается девственным, я не замужем, мне не двадцать четыре года, я в том вечном возрасте, когда ты впервые влюблен.

Проснувшись, я смотрю в темноте на своего любовника с его венком из звезд: на того, другого любовника – смотрю на клен, который мы сегодня спасли. Сквозь его ветви я узнаю свою квартиру, и через открытое окно вижу у противоположной стены тень Романа, склонившегося над рукописью. От одной квартиры до другой – десять метров. Самые маленькие расстояния – самые непреодолимые.

Толстяк в отличной форме. Я заменила для него батарейки. По ночам он за красивые глаза играет для меня сонату для скрипки номер 3 до мажор, BWV[7] 1005. Так написано на кассете. BWV 1005 – по-моему, это похоже на номерной знак автомобиля. И толстяк за рулем мчится на полной скорости, затылок напряжен, лицо непроницаемо, важный, как папа римский. Сейчас есть три вещи, от которых у меня становится спокойно на душе. Писательство. Вино Арбуа. И соната номер три. Первые две вещи – жидкие: чернила и вино. Третья – воздушная: крылья и радость. Я слушаю ее по ночам – как будто зависаю над уравнением с несколькими неизвестными. Эта музыка охватывает всю бессмысленную жизнь с ее ожиданиями, тяготами, скукой, она нисколько не пытается забыть эту материю обычных дней – напротив, превращает ее в свою основу, пищу, взлетную площадку: сначала наметки, лепет, беспощадный скрежет смычка по струнам, и вдруг все сосредотачивается и разом взлетает – фугой свежего воздуха.