Читаем Легкий аллюр полностью

Свадьба возвращалась из церкви. Когда кортеж проезжал мимо гостиницы, на него обрушились тонны воды и мрака. С самого утра гроза рыскала тут и там, точно пес. Крики шаферов ее, должно быть, раззадорили. Компания поспешила в гостиницу, чтобы укрыться от дождя. Хозяин предложил им горячего вина с корицей. Я была одна, сидела в глубине гостиной и читала газету. Они пригласили меня присоединиться к ним. Не знаю, почему мне всегда кажется таким трогательным образ молодой невесты. Эта была очень юна, совсем девчонка, платье, загубленное дождем, напоминало половую тряпку, венок из флердоранжа разорвался. Жених, хотя и старше невесты, был совершенно растерян. Он обхватил ее детское личико двумя крупными ладонями и нежно гладил, пытаясь согреть, как ручное животное. При этом он не сводил глаз с меня. Я определенно была в его вкусе, и его ничуть не смущало, что, утешая одну, он заглядывается на другую. Гроза умчалась поохотиться где-нибудь еще. Гости со свадьбы повставали, шумно отодвигая стулья, они хотели заплатить за горячее вино, но хозяин рассердился – в такой день, да как можно, молодожены вышли первыми, жених в последний раз на меня оглянулся. Было в этом взгляде что-то тягостное, сальная смесь вожделения и грусти: я очень хотел бы с тобой переспать, но ты же понимаешь, я тут застрял, с этой. Я уже не в первый раз замечала на лице у мужчин нечто подобное. Такой же влажный блеск появлялся в глазах Романа, когда я приглашала к нам одну из продавщиц, которая работала со мной в книжном. Надо впредь быть внимательнее. Надо остерегаться мысли, которая иногда меня настигает. Мысль горькая, огорчающая. Мысль о том, что все наши связи фальшивы и, что еще хуже, комичны. Да, иногда мне кажется, что все чувства, пусть даже самые глубокие, содержат неистребимую долю комизма. И часто глубина этих чувств связана вовсе не с любовью, а исключительно с эгоизмом. Мы плачем только по себе и любим тоже лишь себя. Эта мысль не такая уж и нелепая. Она стала бы таковой, если бы за ней тянулся шлейф из грусти. Я не знаю, в чем на самом деле истина. Грусть – да, я знаю: она бывает от вранья и только от него. Этому меня научила мама. И еще – толстяк. И даже Роман, за последние месяцы. Он читал какого-то поэта. Я тоже его прочла. Жизнь в браке бездонна, огромна. В чем-то одном она может пойти наперекосяк, а в чем-то другом – протекать как ни в чем не бывало. Жизнь в браке – большое упирающееся животное, смертельно медлительное. Арто. Антонен Арто – вот как звали поэта, которого читал Роман. Я читала сразу после него: фразы, которые он подчеркнул. Я помню вот это, в письме, написанном в Родезе, кажется, в конце тысяча девятьсот сорок пятого года: «состояние души заставляет забыть о душе». Лично я сказала бы это так: состояние души не дает душе явиться. И еще добавила бы: что такое душа? У меня, ясное дело, ответа нет. У меня таких вопросов – тысячи. Я приехала сюда из Парижа для того, чтобы проветрить свои вопросы – и посмотреть. Посмотреть – значит подумать. Прежде чем уснуть в книгах, мысль странствует по миру, формируется из образов, которые мы из него добываем. На лице жениха было то, чего не встретишь ни в одной книге о браке. Я многое забываю. Но сцены вроде этой – никогда. Моя первая жизнь – жизнь кочевая – дала мне бесконечно много для понимания мира. У цыган, у циркачей все города – одинаковые: какая-то окраина, слегка плешивая, немного грязная. Красивые районы не для клоунов. И дело не в том, что существует два мира: один – для богачей, другой – для бедных. Дело куда серьезнее: есть лишь один мир, тот, который для богачей, а где-то рядом или позади – безобразная куча его отбросов. Я помню, как однажды отец отвел меня на красивый проспект в Ницце. Он искал подарок маме на день рождения. Я вошла вместе с ним в ювелирный магазин. Лицо у меня было грязным, я все утро валялась в пыли вместе с другими детьми. Отец не побрился, штаны были в пятнах машинного масла, будто небо в звездах. Я никогда не забуду, каким взглядом продавщица его удостоила. Опыт унижения, как и опыт любви, не забывается. Я не знаю, что такое душа. Но безошибочно укажу конкретное место на теле человека, где душа испаряется, исчезает полностью: это крошечная темная точка в зрачке – презрение. Но еще хуже была искра, вернувшаяся во взгляд продавщицы, и ее разгладившееся лицо при виде пачки купюр, которую отец достал из кармана. Человеческие глаза гораздо более переменчивы, чем глаза волков. То, что можно увидеть в глазах человека, – куда страшнее.