Читаем Легкий аллюр полностью

Жизнь вдвоем, как я обнаруживаю через две недели, страшно выматывает. Двух недель вполне достаточно, чтобы увидеть, – более чем достаточно. Первый опыт всегда выматывает. Сначала по ночам мне не удается сомкнуть глаз из-за того, что со мной рядом Роман. Летом, когда мы гостили у его родителей, у нас были раздельные спальни. Любовью мы занимались тайком. У нее был вкус украденного плода. Сон же оставался делом личным, каждый спал сам по себе, укутавшись в белоснежное белье, на дне полночной лодки. Сон, словно детство, невозможно разделить ни с кем, кроме волка. Мне потребовалось две недели, чтобы найти подходящую позу для супружеской постели. Я засыпаю на животе, повернувшись лицом к стене, отрешенная, с ощущением легкости. Роман упрощает мне задачу тем, что присоединяется ко мне очень поздно, после того как до глубокой ночи просидит над своими сочинениями. Это все еще любовные письма. Но он больше не пишет их от руки. Печатает на машинке. Стук клавиш не мешает мне спать, наоборот, он как дождь, колотящий по металлической черепице, как успокаивающая песня. Книга Романа уже несколько раз меняла название. Сначала она называлась «Почтовые марки», потом – «Вернуть отправителю». Теперь – «Катастрофы». Этот вариант Роману подсказала я. По-моему, отличное название для сборника любовных писем.

Я нашла себе место продавщицы в парфюмерном магазине. Денег, которые я зарабатываю, хватает на продукты, аренду квартиры и ленту для пишущей машинки. Это вполне соответствует моим представлениям о положении замужней женщины: все ради тебя, дорогой. Оставайся дома, ни о чем не тревожься, только пиши, а я тебя прокормлю. По-моему, роль служанки художника мне к лицу. Я очень нравлюсь себе в этом образе.

И любовника я завела. Сразу же, едва вошла в пустую квартиру. Не такого, каких заводят себе посетительницы парфюмерного магазина. Эта работа меня веселит, как детская игра: давай ты будешь клиентка, а я – продавщица. Брак тоже похож на игру: давай ты как будто муж, а я как будто жена. В магазине я быстро узнала обо всех изменах нашего района. Я не только торгую духами, а еще и присматриваю за женщинами, которые приходят удалять лишние волосы в маленькой комнате в глубине магазина. Они болтают друг с другом, а я слушаю. Я завела себе любовника, но не так, как эти женщины, – не второго мужа, мужа на полставки. Мой любовник у меня под окнами в любое время дня и ночи. Роман не ревнует. И напрасно. Я думаю о своем любовнике и утром, и вечером, он наполняет мой взгляд сиянием, а сердце мое неустанно поет хвалу ему – клену. Клен прямо посреди района Бастилии, тут у нас, во внутреннем дворе многоквартирного дома. Именно из-за него я выбрала эту квартиру. Надо сказать, что во время нашей первой встречи он предстал передо мной в своей наилучшей форме. Он только-только стал облачаться в осеннее одеяние и сиять пурпурным огнем – ну как устоять перед таким обольщением?

Книга Романа разрастается. Это уже не книга, а признак болезни: четыреста с лишним страниц, исписанных мелким шрифтом. Он пишет по ночам, днем спит, а под вечер отправляется в кафе. Иногда я его сопровождаю. Это кафе он подбирал с таким же усердием, с каким доводит до совершенства красивую фразу. Прежде чем прийти в то место, где ему было уютно и где нашлась подходящая компания, пришлось перебрать семь других. В компании их четверо, они всегда сидят за одним и тем же столиком: Роман, Ален, Люк и Этьен. Четыре апостола. Только их Христос – искусство. Этьен – единственный, у кого есть работа, в банке. В перерывах между финансовыми отчетами он пишет музыку. Ален – художник, по крайней мере прикид у него соответствующий: и трубка, и волосы, падающие на глаза, и сиреневый шелковый платок на шее, и черные штаны из вельвета в крупный рубчик. Люк, как и Роман, – последователь Флобера. Мы беседуем, пьем. Переделываем мир. По крайней мере, эти четверо переделывают, а я за ними наблюдаю. Думаю, именно в ходе этих вечеров я начинаю меньше любить Романа. Меньше любить – это значит перестать любить совсем. Я отлично знаю, что мир не в порядке и что надо бы добавить в него порядка (или беспорядка), чтобы волки, евреи и дети из Кретея могли перемещаться по нему без опаски. Я все отлично понимаю, но среди этих четверых непризнанных гениев литературы, музыки и живописи не вижу ни волка, ни еврея, ничего похожего на лица из Кретея. А вижу я здесь лишь жалкие амбиции, четыре ума – серьезные, тяжелые, тяжелые, тяжелые. Тут не переделать мир хотят, а всего лишь обустроить его так, чтобы обеспечить в нем место для себя, по возможности самое большое – талант обязывает.

А вот издатели талант Романа, похоже, не видят. Свою книгу он дописал. Разослал ее примерно в пятнадцать издательств. Прошло два месяца, и в наш почтовый ящик хлынули письма с отказами. Кругом одни идиоты, рычит Роман, Рембо вынужден был печататься за свой счет – так чего от них вообще ждать, от этих убогих?!