Читаем Легкий аллюр полностью

Я не пишу и перестала слушать музыку. Толстяка я по-прежнему люблю, я от природы преданная, настолько, что иногда мне требуется отдохнуть от этой своей природы, уехать куда-нибудь, похлопать крыльями, усевшись на соседнее дерево. Толстяку я на этот раз, пожалуй, изменю с другим – а то и сразу с четырьмя, а? – очень хочется послушать «Битлз». Из дома я больше не выхожу, а попросить хозяина гостиницы купить мне кассету не решилась.

Я трясусь над своим гриппом, точно он мне родной. По ночам открываю окно в еловую сырость. В детстве я обожала вот так болеть. Благодаря болезни мне доставалось больше внимания и неожиданные игрушки. Когда в дело вмешивался жар, происходили всякие приятные вещи: душа летала в нескольких сантиметрах над пылающим телом, слабость властительницей растекалась по всему телу, но это была такая неприятность, которая ничуть не досаждала. Выходит, мир может быть настолько прост: квадратик неба в окне над кроватью. Грипп, ветрянка и корь – три повелительницы школьного двора: другие дети идут обратно в класс, а ты продолжаешь играть, у тебя есть на это право, добрый доктор выдал тебе справку: освобождена от мира и собственной жизни как минимум на три дня.

Я думаю о Романе. Но есть вероятность, что это вообще невозможно – думать о ком-нибудь, кроме себя. А может, это из-за гриппа в моих размышлениях о Романе – одна сплошная я. Мне интересно, кем я стала – после стольких лет – в глазах этого мальчика. Возможно, теперь в его глазах я – то же, что и он в моих: призрак. Я слишком плохо его узнала. Мы узнаём друг друга лишь в любви, а я Романа любила недостаточно. Сам он, бедняга, ни в чем не виноват. Да я и сама почти ни при чем. Повсюду, где бы мы ни оказались, в воздухе, которым мы дышим, витают частицы блуждающей любви. Порой частицы эти сгущаются и проливаются нам на головы дождем. А порой – нет. И это так же не подвластно нашей воле, как майский ливень. Единственное, что мы можем сделать, это как можно реже укрываться под крышей. Наверное, тут-то брак и начинает хромать – когда он становится зонтиком.

Вчера вечером я спустилась на первый этаж в халате. Было поздно. В общей гостиной обнаружился лишь продавец спиртных напитков – он спал перед телевизором. Шла передача о книгах, дурацкая, как и все остальные. Продавец выпивки храпел, от подбородка до живота его укрывала спортивная газета, как слюнявчик, который подвязали огромному младенцу. Я села в кресло, полистала рекламные брошюры про Юра, разложенные здесь специально для туристов. «Легенды», «История», «Экономика». Обожаю такое скучное чтиво. Гастрономические путеводители, бумажки, которые достаешь из коробок с таблетками, этикетки на консервных банках, технические руководства: я читаю медленно и забываю каждое предложение прежде, чем успеваю дойти до точки. Точно так же я чувствовала себя в школе на уроках географии и естествознания или когда стояла перед отцом, который начинал меня воспитывать. Всякий раз, когда кто-то делает вид, будто учит меня уму-разуму, я погружаюсь в состояние безграничного послушания и тупости: снаружи – покорная, изнутри – отсутствующая. Был, наверное, час ночи. Я читала заметку о производстве игрушек из дерева, как вдруг по телевизору стали показывать что-то дельное. Несколько человек говорили о СПИДе, одни были врачами, другие – больными. Никто не давил на жалость и ничего не пытался продать. Лица, освещенные спокойным разговором. Казалось, все эти люди располагают бесконечным количеством времени. Каждый слушал другого, не перебивая и не засыпая вопросами или, того хуже, ответами. Как будто близость смерти дарила им возможность наконец побыть живыми, всем вместе. Красота этих лиц подействовала на меня утешительно, как прохладная вода. Я поднялась к себе в номер и сразу же уснула.