Читаем Легкий аллюр полностью

Я забыла Романа из моего списка. Романа Кервока. Точнее, не совсем забыла. Это имя парня, с которым я впервые переспала – в кровати с балдахином у Мариз Ноншалон, когда ее три дня не было дома. Он ее племянник двадцати двух лет, учится на юридическом факультете. Мне нечего о нем сказать смешного, трогательного или хотя бы злого. Роман – милый мальчик, прилежный в постели. Элизабет говорит, что мне повезло и что первый раз из-за неумелости всегда дается тяжело и оставляет неприятный осадок. Ну да, мне повезло: Роман не грубиян. И все-таки я не понимаю, почему эти невнятные колебания тел занимают столько умов. Физическая любовь – совсем небольшой секретик, было бы из чего делать такую тайну.

И все же я не останавливаюсь. Теперь я знаю: можно делать что-то, не понимая, зачем ты это делаешь, – Роман ничего не значит в моей жизни, почти ничего. И все же именно с ним я решаю отправиться в огромный мир, мир горящий и цветущий. В конце июня он везет меня к своим родителям, и там мы проведем часть каникул. В начале августа мы поедем в Париж. Ах, Париж.

Вот перед вами взрослый молодой человек, потерянный, будто только что родился, двадцать два года сдержанности и благоразумия тают перед моею плотью, розовой и голой, его отец нотариус, мать – золотое сердце, адвокат, специализирующийся на защите неплатежеспособных клиентов, с раннего детства он приучен к хорошим манерам: за столом сидят вот так, а о себе никогда не говорят больше, чем позволяют приличия, учеба – чтобы стать нотариусом, как папа и дедушка, двадцать два года послушания и рассудительности разлетаются в щепки от прикосновения ко мне, учебники по юриспруденции покрываются пылью, щеки зарастают дерзкой ежовой щетиной, бедные родители Кервоки, вот и жертвуй собой ради детей, в самом деле – оно того не стоило.

Мариз Ноншалон с восторгом поощряет выход из-под контроля. Едва племянник вымоет руки, переступив порог, он может ни в чем себе не отказывать и разоряться на подарки для меня: шейные платки из зеленого шелка и тонны шоколада, я обожаю шелк, зеленый цвет и темный шоколад. По крайней мере, говорит она, Роман в кои-то веки ведет себя сообразно своему возрасту. Я знаю Кервоков, и поверьте мне, моя милая: расти в этой семье так же странно, как провести все свое детство в музее.

Целую стену кабинета занимают рыбы. Отец Романа показывает их мне, как только мы приезжаем. Гигантский аквариум, стена из воды и стекла, внутри которой скользят разноцветные рыбы, некоторые размером с ноготь: они действуют успокаивающе на клиентов. Видите вон того сине-зеленого малыша с головой в форме молотка? Он поселился тут первым. У меня ушло десять лет на то, чтобы привезти остальных, я находил их, когда путешествовал по Мексике, Индии, по всему свету. Каждая рыба связана с подписанием важного контракта.

У каждого дома свой запах. В цирке пахло влажными опилками и шерстью диких зверей. В доме Кервоков пахнет пчелиным воском и сухим самшитом. Меня принимают здесь с распростертыми объятиями – по крайней мере, так мне кажется. Проходит несколько дней, и я понимаю, что в таких семьях гостей не принимают – за ними наблюдают. Кервоки гордятся своим генеалогическим древом. Знают свой род до шестнадцатого века. Понадобилось не одно столетие, чтобы вырастить ствол, ветви, листья и маленький плод по имени Роман. Я появляюсь на этой картине, как сомнительный воробей. Они внимательно изучают то, как я ем, как говорю, как умолкаю, как смеюсь, как одеваюсь. Разочарованные взгляды сначала обращаются на Романа, на его пробивающуюся бороду, измятую одежду, на эту его манию бесконечно обнимать меня за талию. Сквозь улыбку на лице отца я читаю: ничего, пройдет, для будущего нотариуса не так уж и плохо в начале пути якшаться со всяким сбродом. Мать – святая, еще одна, но эта соорудила себе стеклянный пузырь при жизни. Каждый восторгается ее смирением, блестящей карьерой, от которой она отказалась ради того, чтобы помогать неимущим, – карьерой, которая, безусловно, была ей обеспечена: для Кервоков успех – дело неизбежное. Она смотрит на меня с высоты своего совершенства, добытого столь высокой ценой, и я отчетливо читаю в ее глазах: маленькая потаскушка окрутила мальчика, но до конца лета ей не продержаться, надо просто переждать грозу.

Но гроза не проходит. Роман влюбляется в меня все сильнее и сильнее. Тут как будто действует какой-то закон – что-то вроде закона земного притяжения: чем я холоднее, тем жарче его пожар. Мною движет любопытство. И остаюсь я тоже из любопытства. Неужели все это из-за меня? Ради меня – все эти клятвы, эти письма на двадцати страницах, которые Роман пишет мне каждую ночь и вручает, едва я проснусь, вместе с кофе и апельсиновым соком? По правде говоря, эти письма меня слегка утомляют, я бросаю их после пятой страницы. Зато Роман не устает их читать. Ему они кажутся настолько прекрасными, что он даже решает сделать из них книгу.