Читаем Легкий аллюр полностью

В коллеж я приезжаю под проливным дождем. Водитель автобуса указал мне направление: отсюда триста метров, если побежать, есть надежда не слишком вымокнуть. Я не бегу. Я иду очень медленно, смотрю на ворота, аллею, высокие деревья, заглядываю в лужи, напеваю незатейливую песенку. Небесная вода дарит мне радость, а радость, откуда бы она ни приходила, я впитываю всю без остатка. Волосы, одежда и мысли – не остается ровным счетом ничего сухого. Коллеж – бывшая фермерская постройка, здание восемнадцатого века. Светлые камни, опоясанные зеленой растительностью. В левом крыле – спальни. В правом – комнаты монахинь. Посередине – классы, а в центре двора – крошечная часовня, больше похожая на будку часового. Там под стеклянным куполом покоится покровительница пансиона. Ей сто два года. Святая Аньес (сестра Пузырь, как называют ее девочки) умерла в Габоне[4] семьдесят лет назад. Ей было тридцать два. Что могла делать монахиня в Габоне, для меня загадка. По официальной версии, она творила там благо. Но с этой версией все становится лишь еще загадочнее. Я не знаю, что это значит – «творить благо». Со мной часто проводили беседы «ради моего же блага», и во время этих разговоров я всякий раз глохла, но тут явно речь о чем-то другом. Если, конечно, это не означает просто-напросто «не творить ничего плохого» – а это уже совсем немало. У сестры-настоятельницы, которая меня встречает, детское лицо. Она призывает меня поклониться молодой святой. Она рассказывает мне о ней так, как представляют тяжело больного: понизив голос, аккуратно подбирая слова, лишь одну деталь она выделяет – и тут голос ее становится громким и исполненным гордости: отсутствие тления, в котором я могу убедиться своими глазами, – одно из бесспорных подтверждений святости. Когда монахиню достали из могилы спустя восемь лет после смерти, черты ее предстали гладкими, не тронутыми гниением, да еще и улыбка появилась у нее на губах – улыбка, которой раньше не было, о чем свидетельствует портрет, написанный непосредственно перед положением в гроб. Ладно, допустим. Мне нечем ответить на такое преклонение, тем более что сама я представляю собой просто катастрофическое зрелище: промокшая с головы до ног, волосы свисают с головы, словно пакля, и пахнет от меня старой мокрой псиной – едва ли я вправе ставить под сомнение чью бы то ни было святость. Но вообще-то в этот момент я думаю об отце и о том, что он рассказывал мне о своей работе. Однажды я увидела его на дальнем конце кладбища с каким-то посетителем. Подошла поближе: посетитель оказался молодым человеком лет тридцати, которого вынули из собственного гроба для того, чтобы переместить в общую могилу, поскольку его семья вовремя не продлила договор с кладбищем. Довольно красивый парень, с бородой и очками, целый и невредимый, сухой, как деревяшка. На минутку, чтобы выкурить сигарету, отец поставил его на ноги, надежно прислонив к кресту. И объяснил мне, что это не такая уж редкость – встретить тело, сохранившееся так хорошо, – тут все зависит от свойств почвы. Но, бывает, заденешь такого легонько лопатой – и он тотчас же рассыплется прахом. Может, потому сестру Пузырь и поместили под стекло? Святость – дело хрупкое.

Девочек в этот коллеж отправляют родители, которые больше не в силах с ними справляться. И сестры присланы сюда на покаяние: монастырь, в котором они жили, предпочел устранить самых печальных монахинь и определить их сюда заниматься воспитанницами. Так что в этом маленьком мире царит понимание, ведь одинокие души всегда между собой договорятся.

В каждой спальне по пятнадцать девочек: мою кровать до двух часов ночи окружают четырнадцать человек, желающих послушать истории о трупах, преимущественно выдуманные. Рассказы о побегах и воскресших умерших нас изматывают, и с восьми до десяти утра учителя видят перед собой образцы послушания. После десяти нас возвращает к жизни пронизанный солнцем голос учителя французского. Расин, Лафонтен, Паскаль, Монтень и остальные выбираются из погребов великой литературы и проникают в наши подростковые сердца.

Проходят недели, месяцы, годы. Я примерная ученица по всем предметам, кроме естествознания и математики. Язык ученых и финансистов меня мало привлекает. Я предпочитаю нежный разговор ангелов, шелест александрийского стиха и шероховатое звучание латыни. Я больше не бродяжничаю, я открываю книги. Я не придумываю себе имен и соврала лишь в одном: притворилась еврейкой, чтобы не посещать уроки религии. Это не совсем ложь. Ведь еврей – одно из волчьих имен.