Читаем Возвращение в Триест полностью

Позже Альме удастся раздобыть записи югославских теленовостей. На кадрах видна небольшая группа, не больше пятидесяти мужчин и несколько женщин, под дождем, они кричат: «Назад в казармы!», трясут кулаками. У военных есть приказ наступать. Но они не двигаются. Разве может армия стрелять в свой народ? Зачем им дали настоящие пули? – задаются вопросом мальчики в камуфляже, стуча зубами. Два дня под дождем, они заперты в бронетехнике, окна задраены, конденсат. Объяснять ситуацию командованию, на которое оказывают давление. Ничего не понимать. Ждать. Эти с зонтиками и мегафонами не расходятся даже ночью. Ночью экипировка весит, как средневековая броня, в кабинах грузовиков немеют согнутые колени, новобранцы даже подумать боятся о том, чтобы выйти в лес размяться и помочиться. А если там засада? Им что делать, стрелять? Грубая ткань штанов в паху кусается, голова падает на грудь и резко подскакивает от напряжения. Какого хрена они не дают им проехать? Они же Югославская народная армия. Самая сильная армия в мире. Разве не этому их учили в школе? Повторите все разом: мы должны жить так, будто сто лет будет мир, но быть готовы, если завтра начнется война[41].

Альма вспоминает дни на острове, отвесные лучи солнца и красный галстук на шее: дети, которые повторяли, что всегда готовы к войне. Быть может, кто-то из тех юношей в танках был с ней в те дни на острове, может, он тоже бросал цветы к ногам маршала в белых перчатках, который подставлял загорелую щеку, чтобы ее целовали.

Почему эти гражданские перекрыли им дорогу и теперь оскорбляют и прогоняют их? – с одинаковым удивлением задаются вопросом новобранцы и командование. Чего хотят эти мужики на дороге? От всплеска адреналина ноги становятся ватными, лучше уж сидеть взаперти внутри бронетехники.

На второй день в новостях показывают деревенских женщин: они занимались приготовлением еды всю ночь напролет и утром выходят из дома в толстых чулках и косынках на голове. Они проходят мимо своих мужчин и шагают к юношам из армии с плетеными корзинами и пластиковыми пакетами: в них крофне с джемом, бутерброды с чевапчичами и кофе, они забираются на каждый танк и наконец-то раздают всем что-то горячее. Один парнишка берет стаканчик от термоса и спрашивает:

– Это кофе с ядом?

– Это то, чем я кормлю сына, он тоже в армии, – слышит он в ответ.

Другой юноша отрывает клочок картона от коробки с боеприпасами и пишет на нем телефонный номер, протягивает пожилой женщине и просит позвонить его родителям и передать им, что с ним все в порядке. Многие следуют его примеру. Женщины плачут, понимая что-то такое, что мужчинам недоступно.

На фотографиях в газетах и в вечерних новостях показывают приезд боснийского президента Алии Изетбеговича, мужчины на баррикадах кричат в мегафон: «Алия! Алия!» Он дает им поликовать, а потом призывает пропустить народную армию. Группа крестьян из Полога, в основном хорваты, которых тут большинство, не расходятся. Какой-то францисканец поднимается на импровизированный помост и пытается выступить посредником.

Ночью открывается брешь. Ошеломленные новобранцы с онемевшими конечностями разогревают двигатели, смотрят на командующих в ожидании сигнала, они хотят убедиться, что теперь можно пройти. И проходят, бронетехника славной Югославской народной армии проезжает по улицам Полога, но теперь направляется не в Сплит, а сворачивает к высокогорной впадине Купрешко-поле, дальше от побережья.

Нагромождение фактов, которые сложно интерпретировать. Альма чувствует, что именно это происшествие, обошедшееся без жертв, в глухой деревушке где-то на Балканах, где не наберется и тысячи жителей, заставило ее отца примчаться домой.

Пока она склонилась над газетами и над ее головой дрожит неоновый свет, в редакции оживление: редакторы и международные корреспонденты выходят с совещаний, курят, пьют кофе, начинают укомплектовывать страницы. В комнату заходит только что вернувшийся корреспондент с Балкан, золотое перо редакции, вид у него удалой, как у всех репортеров, приехавших из гущи настоящих новостей.

Альма вскакивает и как бы салютует, тот отвечает на немецком и смеется:

– Девочка, что ты тут делаешь?

– Да так, ничего… – бормочет она, только сейчас сообразив, что на ней старые джинсы и толстовка с капюшоном, которые она носит дома. Светлые волосы, забранные в хвост, торчат во все стороны. И он подходит ближе, убирает с глаз выбившуюся прядь волос и разглядывает ее, как энтомолог невиданное насекомое.

– Это ты делала материал про Первое мая, верно?

Альма кивает.

– Ты молодец, – говорит он.

Это замечание ее смущает, она не привыкла к мужчинам, снисходительным к женщинам, не привыкла, что с ней обращаются как с женщиной. Он это прекрасно понимает и быстро меняет тему, бросив взгляд на газеты на столе:

– Тебе интересны беспорядки в Югославии?

Альма смотрит на него внимательно. У репортера серые глаза: такие могут быть как сталь ножа или как зимнее море, и она решает ничего не отвечать, потому что он из тех, с кем надо быть начеку.

– Держись оттуда подальше, там скоро все посыплется.