Читаем Возвращение в Триест полностью

Между тем она продолжает видеться с Лучо, такое ощущение, что он звонит ей каждый раз, когда оказывается дома, порой и по два-три раза на дню. Лучо занимается одновременно тем и этим, его дела идут в гору: спекуляции на политике и на границах. Но все, что он зарабатывает, оказывается на счету родителей. Альма угощает его спритцем, когда они встречаются вечерами в барах старого города, но он предпочитает видеться у себя дома, в комнатке с распятием и медалями по дзюдо, с отцом, который раскладывает пасьянс на кухне, пока мать моет посуду. Он дарит ей подарки, такие пустяковые, что это ее умиляет. Так она обнаружила, что встречается с Лучо, сама не зная почему уступив его присутствию, как явлению для нее непривычному.

Она водит его поесть в закусочные рабочих кварталов, не обращая внимания, насколько там Лучо не к месту: в рубашке и при галстуке, поедающий фасолевый суп, квашеную капусту и свиные шкурки среди портовых рабочих и пенсионеров; он, кто столь отчаянно сражается с простотой. Лучо рассказывает ей о политических сборищах, где принимает участие и призывает к возвращению Свободного государства Триест при помощи таких слов и выражений, которые в Альмином доме сочли бы фашистскими; в его голосе чувствуется восхищение теми домами, куда его приглашают на ужины: с мраморными полами и официантками в униформе. Альма понимает, что они находятся за городом, поскольку это богатство совсем иного рода, чем у дедушки с бабушкой, амбициозное и грубое в общем и целом, совсем новяк и оплачивается наполовину налом. Альма слушает его, не перебивая, вполуха, а он ошибочно воспринимает это как умение преданно быть рядом. Изредка он спрашивает ее про работу.

В октябре новости с границ ухудшаются: белградское правительство обязалось освободить словенскую землю до конца месяца, но как? Дом на Карсте будто замер в ожидании стремительного развития событий: Альмин отец с трудом прозванивается, мать проводит дни на диване, Альма и Вили возвращаются только поспать, полы становятся липкими, дождь оставляет на окнах мутные подтеки, одежда уже не один день тухнет в стиральной машине и пахнет мокрой псиной.

Как-то утром Альма звонит Лучо из редакции, она почти никогда сама ему не звонит, а он словно только того и ждет.

– Я сейчас не могу говорить, но скоро выйду, – говорит Альма, понизив голос. – Встретимся в «Спекки»?

Лучо говорит, что не может. Альма настаивает, у нее есть информация, которая может быть для него полезна. Лучо хочет знать, какая именно, он не хочет идти наобум. Она слишком сосредоточена на фактах, не замечает, что поменялись весовые категории: время, проведенное в политических кругах, сделало его более уверенным в себе, он общается с людьми, которые считают себя хищниками, но Альме плевать, кто из них хозяин положения.

Президент страны должен приехать в город, говорит она ему впопыхах, кратковременный необъявленный визит, никто не знает зачем, но, вероятно, это как-то связано с тем, что происходит по ту сторону границы, с полыхающими домами и беженцами, которые вот-вот хлынут в город. Лучо схватывает на лету:

– Иду, но у меня мало времени, – говорит он, будто делает ей одолжение.

Столики на улице в кафе «Дельи Спекки» почти все заняты, несмотря на осеннее небо. Лучо садится в тени перед окнами, на нем двубортный пиджак, как у вышибал, и серый галстук, стальные часы на правом запястье и до блеска начищенные ботинки; Альма скоро приходит, длинные ноги в джинсах и спортивная куртка аквамаринового цвета, ее любимый цвет. Он не встает поцеловать ее: не хочет давать преимущество быть на несколько сантиметров выше его; таким вещам Лучо придает значение, а она совсем не замечает.

Море затапливает площадь сибирским светом, откуда-то доносится дунайский вальс. Лучо кладет локти на стол, демонстрируя, что готов выслушать ее, лишь бы это было нечто стоящее. Альме удалось узнать то, чего еще никто в городе не знает: Югославская народная армия, заблокированная в соседнем регионе, который теперь объявил себя независимым, пересечет город с оружием в руках, чтобы погрузиться на корабли и вернуться на родину, не проходя по суше, где теперь боевых действий точно не удалось бы избежать.

– Это только предположение, но мы надеемся, его подтвердят, – заключает она.

– Они здесь не пройдут, – возражает Лучо.

– Почему?

– Это вмешательство, которого город не может допустить, – говорит он, политик.

– При чем тут город?

– Они будут вооружены.

– Конечно, они вооружены, это же армия.

– Никакая коммунистическая армия не войдет в город.

Он объясняет, что это какая-то дезинформация, такому могут поверить только наивные люди, как она: столица никогда бы не разрешила проход вооруженной коммунистической армии, особенно в этом приграничном городе, который всегда боялись потерять.

– Кто тебе такое сказал? Твои друзья-коммунисты? – Он со смехом откидывается на спинку стула. – И как бы то ни было, из префектуры мне ничего не сообщали, – добавляет он, подразумевая, насколько немыслимо, чтобы у нее имелась информация, которая ускользнула от него и его контактов.