Входя, Яшко увидел стоящего перед ним человека высокого роста, стройного, сильного, не первой уже молодости, который держал руку на мече у пояса, будто бы для безопасности, но так дерзко смотрел, точно никого на свете не боялся.

С первого взгляда на Яшко он понял, что в действительности не имел дело ни с кем попало. Гость был богато одет и глядел на него сверху, как пан, что имеет право приказывать.

Нахмуренные брови над глазами, нижняя губа, задранная кверху, широкая грудь, выставленная вперёд, голова, откинутая назад, знаменовали власть, которая ни равных себе, ни более высоких знать не хочет.

– Кто ты? – спросил гость. – Какое тебе дело до Поморья?

Сказав это, он смотрел, изучал, неспокойными глазами с ног до головы мерил Яшка. Тот думал уже только, не солгать ли ему, что он Будзивой, или рассказать, кем был в действительности. Последнее казалось ему на этот раз лучше, угадал в этом пане большого урядника и правую руку Святополка.

Поэтому он произнёс:

– Я тут под чужим именем, но если хотите знать моё настоящее, то Яшко Якса Марков, Воеводин сын, тот самый, которого Лешек обесчестил за то, что его Одроважи из-за меня погибли.

Тот крикнул:

– Ты, Яшко?

И приблизился к нему.

– Я.

– А что ты тут делаешь?

– Еду на Поморье к князю, к Святополку, всё-таки он мой родственник. Своему не должен дать умереть.

Гость усмехнулся.

– Я тоже обязан Святополку, – сказал он, – но цыц, никто не должен знать, что я здесь. Голова упадёт у того, кто выдаст.

Яшко не дал устрашить себя.

– Свой своего не выдаёт, – сказал он. – Ежели на Поморье едете, и меня возьмите. Мы также с вами в родстве, не должны отказывать.

Незнакомый господин немного подумал.

– Скажи мне об отце, – сказал он, не отвечая. – Не дал тебе какое-нибудь поручение?

– То, что он мне дал, Святополку отнесу, – сказал Яшко.

– Всё одно, хочешь, чтобы я тебя взял, тогда говори; я тот, от которого он не имет тайн. Что он думает, я знаю; а что я хочу, он тоже знает.

Он улыбнулся.

– Отец мне велел ему сказать, что пришло время сбросить ярмо и покончить с Лешеком, – сказал Якса.

– Легко это сказать, а сделать тяжелее, – отпарировал стоящий, – кто с отцом?

– Яксов достаточно, а приятели найдутся, – говорил Яшко, – Одонич со Святополком – сильные, местный пан защищать брата не будет.

Слыша это, незнакомец только покачал головой.

– Куда больше? – добавил Яшко. – Лешек легковерный, взять его легко. Разве нет замков и подземелий, куда его посадить?

– Из подземелий люди выходят, – пробормотал незнакомый пан.

После минуты молчания он ударил его по плечу.

– Молчи же здесь, – прибавил он, – а ночью, если тебе хочется, можешь присоединиться к моим.

Яшко поклонился, поблагодарив.

– Много с тобой челяди? – спросил, оборачиваясь, поморянин.

– Едва несколько, потому что я из Кракова тайно выскользнул.

– Кони хорошие?

– Не устанут, – сказал Яшко.

– Хоть бы ночь и день!

Подтвердил это Якса.

– Иди, и чтобы о том, что будет, не знал никто. Скажи знакомым, что в Краков возвращаешься.

Он указал на дверь и положил на уста палец. Яшко поклонился и вышел. Когда он остыл на дворе, сам себе удивлялся.

Он не был склонен перед первым встречным унижаться, а этот незнакомый человек физиономией и голосом так им вертел, что перед ним чуствовал себя слугой.

Он не знал, кто это был, дал из себя вытянуть, что тот хотел, дал ему приказывать, а взамен мало что приобрёл. Он немного на себя гневался, но слишком поздно.

– Ну что, Громаза? Я уже выздоровел, – сказал он, возвращаясь в комнату, – даром ваш хлеб есть не хочу. Возвращаюсь отдохнуть в Краков.

– С Богом! – отозвался подловчий. – Выбери себе только хороший день для отъезда, не плохой… чтобы в дороге снова какое лихо не встретило. И попрощайся с Сонькой, как надлежит, потому что баба тебя откормила, от уст отнимая.

V

Валигура был вынужден следующий день просидеть во Вроцлаве. Привыкший к деревне, долго выдержать в замкнутой избе он не мог, беседовать было не с кем, угнетало его то, что вокруг повсюду слышал ненавистную немецкую речь.

Итак, он заранее с утра вышел из постоялого двора в город, сам не знал, куда и зачем. Люди шли, потащился и он. На улицах его встречали особенные виды, от которых он отвык, или никогда их не видел.

Он как раз вышел на рынок, когда на одной из костёльных башенок начали бить в колокол; он думал, что на богослужение. Люди начали выходить из домов и выглядывать, некоторые сразу спрятались, другие стояли в неопределённости, как бы в ожидании. Показался ксендз в стихаре, который шёл со стороны костёла, юноша с колокольчиком, клирик со свечой в подсвечнике. Они шли поспешно, а тут же за ними выходящие из домов мещане строились парами и, сложив руки, сопровождали ксендза.

Ксендз шёл к больному. Из каждого дома, кто был готов, был обязан идти за ним. Эта процессия едва прошла улицу, когда Валигура, вспомнив о костёле, повернулся к нему.

Там снова его ждало иное зрелище… Стояла многочисленная толпа, опоясывая по кругу дверь, толпилась и слушала, некоторые становились на колени со сложенными руками.