Читаем Ураган полностью

Шахрияр открывает было рот, но молчит. Размышляя об этой встрече, он представлял, как станет заливаться соловьем, объясняя, что он просто позарез нужен деревне. Ведь он столько всему научился на Западе, столько всего знает! Сейчас же, оказавшись в кабинете чиновника, он понимает, что его слова прозвучат излишне высокомерно.

Сунил Дас ласково улыбается ему.

– Прошу меня простить, господин Чоудхори. Я не хотел… кхм… ставить вас в неловкое положение. Если хотите, давайте поговорим на эту тему позже. Отчего бы вам немного не рассказать о себе?

– И с чего мне начать?

– Может быть, с начала?

– В таком случае я всё же выпью чая, – немного подумав, кивает Шахрияр.

* * *

Проходит полгода. Как-то раз в дверь домика на побережье, в котором проживает Шахрияр, раздается стук. Он открывает и видит на пороге Сунила Даса, держащего в руках видавший виды термос.

– Я чай принёс. Давай прогуляемся.

Они идут по пляжу на восток – ступая рука об руку в приятном им обоим молчании. Время от времени мужчины передают друг другу термос с чаем. За прошедшие с момента знакомства в кабинете Сунила полгода они успевают сдружиться.

– Я вот тут подумал, что ты сделал уже очень много хорошего, – наконец говорит Сунил.

– Спасибо.

Шахрияру приятна похвала, но он и не думает задирать нос, прекрасно отдавая себе отчет в том, что ему еще очень многое предстоит сделать. Деревня располагается на юге страны, и сюда еще не добрались крупные общественные организации, появившиеся в недавнем времени в Бангладеш и даже получившие международное признание. Оно и понятно: рыбакам без надобности скот и семена для посевов, которые эти организации раздают, будучи ориентированными в первую очередь на поддержание людей, занятых в сельском хозяйстве. Тем не менее Шахрияр постоянно курсирует между деревней и Даккой и выбивает гранты на школы, туалеты и оснащение для рыболовецкого промысла. Один проект по строительству фермы по выращиванию креветок вот-вот должны одобрить – на следующей неделе они ожидают в Читтагонге группу экспертов из Австралии. Кроме того, Шахрияру удалось убедить одну крупную благотворительную организацию открыть сеть начальных школ, а другую – подключить ряд домов к центральной канализации. Родители собираются вдохнуть новую жизнь в фонд, который основали много лет назад. Шахрияр вздыхает. Возможно, ему всё же придется подать еще одну заявку на грант по финансированию покупки семян.

– Что-то случилось?

– Просто еще осталось столько дел…

– Слушай, тут у нас выборы председателя совета поселка намечаются, – говорит Сунил. – Нынешний председатель уже сказал, что участвовать не будет, – он метит в парламент.

– И зачем ты мне это рассказываешь?

– Тебе надо баллотироваться.

– Я и так уже делаю всё, что могу.

Сунил качает головой:

– Пойми, Шар, нам нужны хорошие, толковые люди. Впереди серьезные проблемы. Бирманцы устраивают погромы рохинджа[33], те бегут к нам через границу, а наше правительство гонит их назад, мол, к чему нам эти беженцы, у нас у самих забот хватает. Вот они и мотаются туда-сюда неприкаянные, или прозябают в лагерях. У нас тоже неспокойно. Индуисты боятся боевиков-исламистов и бегут от них в Индию, совсем как во время войны. И на фоне всего этого в заливе становится всё меньше рыбы. Холмы срывают, чтобы строить на их месте дома. Эти проблемы не решишь школами и туалетами, хотя за то и другое тебе большое спасибо.

Он останавливается и кладет руку на плечо Шахрияру.

– Если тебя изберут главой совета поселка, станешь моим непосредственным подчиненным. Напрямую будешь докладывать мне. У тебя появятся и средства, и полномочия, чтобы действительно всё здесь изменить. Полгода назад, когда ты вошёл ко мне в кабинет, я понятия не имел, что ты за человек. Сейчас мне это известно. Народ ориентируется на тебя. Ты можешь сделать жизнь людей счастливее – как когда-то Рахим и Захира Чоудхори.

– Но сейчас я куда более свободен в выборе дальнейших действий. Если я стану председателем, у меня будут связаны руки.

– Ты погоди переживать, ты им пока не стал. Хотя, если начистоту, мне кажется, ты беспокоишься, что свяжешь себя не только по рукам, а и по ногам. Что, став председателем, ты не сможешь отсюда уехать.

– Ты сомневаешься в моей преданности односельчанам?

– Скорее я уважаю твою преданность дочери. Я же понимаю, ты хочешь увидеться с ней.

– Хочу, – кивает Шахрияр.

– Она навсегда будет твоей деточкой, а ты – ее отцом. Твоя любовь к ней никуда не денется, она с тобой, покуда ты жив. Я не слепой, я это вижу. Ты прямо изнутри светом лучишься, словно лампочка. И неважно, сколько лет пройдет – десять, двадцать, – всё останется по-прежнему. А чувства людей, что живут здесь, совсем иного рода. Если уедешь, то может оказаться, что путь назад закрыт навсегда.

Шахрияр смотрит себе под ноги. У сирот есть одна привилегия – с течением лет боль утраты притупляется и становится относительно терпимой. Он этой привилегии был лишен.

Впрочем, возможно, есть и другие варианты?

– Мне надо подумать.