Читаем Серые волки полностью

Но умение Марты Яновны решать сложные вопросы и договариваться с людьми было сродни искусству хождения сквозь стены. Увы, в данном конкретном случае толку от ее способностей и личного обаяния не получилось никакого, что Женька и констатировал, перелопатив последний бумажный ворох в самом дальнем, темном и затхлом углу подвала. Это был выстрел из пушки по воробьям – что, собственно, он и подозревал с самого начала. Искать надо было не здесь и не так; отделы кадров жилищных контор, архивы адресных бюро и паспортных столов – все это было не то, потому что прошло слишком много времени. Но разве со взрослыми поспоришь?

Взять для примера хотя бы того же Андрея. (Брать для примера Марту Яновну Женька не рисковал, подозревая, что не сумеет эффективно ей противостоять даже в собственном воображении – так сказать, на своем поле.) Так вот, после убийства матери и своего освобождения из следственного изолятора Андрей переселился к Женьке. Женька против этого ничего не имел – их связывало много воспоминаний, которыми не поделишься с посторонними, мужиком Андрей Юрьевич был вполне себе нормальным, да и вдвоем, как ни крути, веселее (хотя термин «веселее» применительно к ситуации выглядел не вполне уместным, из песни слова не выкинешь: вдвоем действительно было веселее, и иногда они даже смеялись, вспоминая забавные случаи из своих недавних совместных похождений). Кроме того, было ясно, что Липский опасается за свою жизнь и у Женьки, попросту говоря, прячется, против чего Соколкин, опять же, никоим образом не возражал.

В смерти матери Женька его не винил, понимая, что ее гибель стала следствием крайне несчастливого стечения обстоятельств. Андрей просто выполнял свою работу, мать просто пришла его навестить, потому что соскучилась, и ей не посчастливилось столкнуться с кем-то, кто в это самое время тоже выполнял свою работу. Вот этого «кого-то» Женька с удовольствием вздернул бы на фонарном столбе – не в фигуральном смысле, а собственноручно, на хорошей, прочной, добросовестно намыленной пеньковой веревке из хозяйственного супермаркета. А Андрей Липский в этой ситуации для него был просто товарищем по несчастью – и хорошо, что старшим, поскольку являл собой надежное плечо, к которому в случае чего можно было прислониться.

Плохо было, что после выхода из тюрьмы он практически непрерывно пил. В тот, самый первый, раз, явившись к Женьке на третий день после похорон, он был изрядно навеселе, и с того мгновения Женька ни разу не видел его трезвым. От высказываемых в более или менее деликатной форме советов притормозить он просто отмахивался. До аргументов типа «Молчи, сопляк, не твоего ума дело!», слава богу, не доходило, но общий смысл его отговорок был примерно такой. А беспредметные ссылки на какой-то дурацкий «стиль пьяной обезьяны», будто бы почерпнутый из арсенала боевых искусств шаолиньских монахов, повторялись так часто, что со временем начали Женьку просто-напросто бесить.

Вот как с ним, таким, спорить?

Спорить было трудно еще и потому, что Андрей, явно что-то зная о причинах произошедшего в клинике убийства, наотрез отказывался делиться с Женькой информацией. Вследствие этого всякий раз, ввязавшись в спор, Соколкин очень быстро обнаруживал, что опять выставляет себя крикливым дураком. Потому что, испытывая острую нехватку исходных данных, эти данные поневоле, незаметно для себя начинаешь выдумывать. А потом, исходя из ложных предпосылок, несешь сущую чепуху – потому что думал не о том, не так и придумал, разумеется, совсем не то, что следовало бы придумать. В общем, сплошное сочинительство, по части которого тягаться с профессиональным журналистом Липским Женьке Соколкину нечего было и думать.

Но все это была ерунда на постном масле. Главное, из-за чего Женька терпеливо сносил пьяный храп Липского и его холостяцкую привычку повсюду разбрасывать свои грязные носки, заключалось в том, что он искал убийц мамы. Иногда начинало казаться, что он просто завивает горе веревочкой, пытаясь утопить свою боль в бочке с коньяком, но это было не так: он искал не переставая, хотя продвинулся пока явно не так далеко, как хотел бы.