Сделав это странное заявление, он глотнул водки прямо из горлышка стоявшей под рукой бутылки, взял с установленного под легким навесом длинного дощатого стола раритетную мосинскую трехлинейку, с клацаньем передернул затвор и припал щекой к прикладу, нащупывая длинным тонким стволом сердце самой дальней из маячащих в сероватой дымке ненастного дня фанерных мишеней.

2

Пока несостоявшийся отчим Женьки Соколкина демонстрировал случайному знакомому «heavy drunk monkey's style», попутно заедая французский коньяк собранными в средней полосе России лесными орехами, поименованный отрок тоже не терял даром драгоценного времени.

Правда, в отличие от Липского, глотал он вовсе не коньяк, но его это нисколечко не парило: он был непьющий – как по молодости лет, так и из принципиальных соображений. Кроме того, в данный момент времени ему, как и Липскому, было решительно безразлично, что глотать – хоть концентрированную кислоту, лишь бы с пользой для дела.

До кислоты пока не дошло, но пыли он успел наглотаться, казалось, на всю оставшуюся жизнь. А главное, все это было попусту: перелопатив тонны слежавшихся бумажек, он убедился, что только зря теряет время. Люди переезжали с места на место, умирали, рождались; никому и в голову не приходило сохранить для истории имена тех, кто в то или иное время населял тот или иной московский дом, учет здесь велся по совсем другому принципу. Да и толстая, постоянно что-то жующая тетка в капитанских погонах, которая впустила его в этот подвал, оказалась права: учетные записи, составленные ранее девяностого года, просто-напросто не сохранились. В самом деле, кому это надо – хранить этот пожароопасный, не представляющий ни малейшей ценности бумажный хлам?

Подвал являл собой странное сочетание несочетаемых, казалось бы, условий: здесь было холодно, душно, сыро и пыльно одновременно. Но Женька Соколкин в последнее время привык к странностям настолько, что они стали для него почти что нормой жизни.

Кроме того, как уже упоминалось, ему было все равно.

Интернет – отличная вещь; при умелом использовании в нем можно найти почти все что угодно – почти, но не все. Кое-чего там просто нет – надо полагать, ввиду полной ненадобности этой информации. А те, кому эта бесполезная для широкой общественности информация все-таки до зарезу нужна, вынуждены добывать ее по старинке, собственноручно копаясь в грудах заплесневелых папок и спрессованных временем, собственным весом и сыростью картонных листков прибытия.

По легенде, он был студент факультета журналистики (потому что легенду придумал Липский, который в данном случае предпочел двигаться по линии наименьшего сопротивления и не изобретать велосипед, действуя по принципу: «Пипл все схавает»), работающий над написанием курсового проекта, суть которого сводилась к восстановлению истории одного, выбранного наугад московского дома. Адрес этого «выбранного наугад» строения, в котором некогда проживала семья Французовых, где-то раздобыл все тот же Липский. В изложении Женьки, который всегда был вежливым мальчиком и умел производить хорошее впечатление на собеседников (особенно собеседниц и особенно пожилых), вся эта белиберда звучала довольно убедительно. Но он не без оснований подозревал, что никакие легенды не помогли бы ему продвинуться дальше порога, если бы не волшебное заклинание «Я от Марты Яновны», которое, казалось, могло открыть любую из существующих на белом свете дверей.

Их спонтанно образовавшийся тройственный союз был одной из тех самых странностей, к которым в последнее время начал привыкать Женька. Бывшая жена Андрея, Марта Яновна, ему нравилась – прежде всего потому, что была сногсшибательно, прямо-таки до боли, красива. Поначалу он даже ревновал и злился, подозревая, что нормальный мужчина, каковым, без сомнения, являлся Липский, просто физически не может всерьез захотеть расстаться с такой женщиной. Однако вскоре он успокоился, потому что понял: при всех ее потрясающих достоинствах Марта Яновна со своей склонностью всеми руководить и всех поучать способна проклевать печень даже самому индифферентному и уравновешенному человеку. На первых минутах знакомства с ней (и Женька в полной мере это ощутил) бунтовала плоть, а уже через полчаса, от силы час начинали бунтовать разум и чувство собственного достоинства. При этом она была прямо-таки дьявольски умна, так что просто отмахнуться от ее поучений и руководящих указаний, сказавши: «А, да что с нее, дуры, возьмешь!» – никак не получалось. И было жутко представить, чего стоили Андрею Юрьевичу годы супружества, проведенные в состоянии непрерывного, заведомо обреченного на поражение бунта.