Читаем Серые волки полностью

Вчера он позвонил Липскому, и тот неожиданно легко согласился приехать – наверное, под воздействием алкоголя, которого, судя по некоторой несвязности речи, употребил, мягко говоря, немало. Как всегда, в угоду своей общительности совершив необдуманный поступок, Кошевой немедленно начал об этом сожалеть. Но, как говорят ирландцы, что сделано, то сделано и не может быть переделано. С ирландцами Дмитрий Кошевой никогда не общался, но где-то читал, что так говорят именно они. Из чего косвенно следовало, что ирландцы – лентяи едва ли не хлеще русских.

Липский приехал на такси – вернее сказать, на вольном бомбиле без опознавательных знаков и ярко выраженного желания спокойно спать, заплатив налоги. Этим он слегка встревожил Кошевого, который, получив из деревни сообщение о направляющейся в сторону базы незнакомой тачке с московскими номерами, в спешном порядке привел в боевую готовность арсенал, запер ворота и, забравшись на одну из сторожевых вышек, быстро и без проблем поменял сделанный из водопроводной трубы ржавый муляж на недавно приобретенный и пребывающий в идеальном рабочем состоянии MG-42.

Как обычно, возясь со своими приготовлениями, он обзывал себя параноиком, но помогало это слабо, да и говорилось не всерьез. Лучше быть смешным, чем мертвым, – это был девиз, который его ни разу не подводил. Поэтому успокоился он только тогда, когда бомбила, получив явно завышенную плату, развернулся на утрамбованном земляном пятачке перед полосатыми воротами и укатил, оставляя на разглаженной дождем почве четкие отпечатки шин.

Липский остался стоять у ворот, заметно покачиваясь и так перекосившись на правый бок, словно висевшая на плече полупустая спортивная сумка весила центнер и неодолимо тянула его к земле. Он был небрит и имел осунувшийся, нездоровый вид. Впрочем, качало его явно не от слабости, и Кошевой, на всякий случай от греха подальше убирая с глаз долой пулемет, подумал: эге, да это запой!

Если это был и не настоящий запой, то, по крайней мере, нечто весьма к нему близкое. Вблизи было видно, что белки глаз у известного блогера розовые, как у кролика-альбиноса, да и пахло от него отнюдь не фиалками. Когда Кошевой, спустившись с вышки, откатил в сторону левую створку ворот, господин журналист проследовал на территорию базы строевым шагом, держа в вытянутой руке открытое журналистское удостоверение и насвистывая какой-то старый немецкий маршик: пьяный или нет, он был сметлив и в два счета проникся глубоко милитаристским духом этого места.

Париться – всерьез, по-настоящему – он отказался, сославшись на свое крайне неподходящее для этого благого дела состояние, но помылся с удовольствием и весьма основательно, как и предполагает хорошая русская баня. Во исполнение священных обязанностей радушного хозяина суетясь в предбаннике, Кошевой не упустил случая мельком заглянуть в его спортивную сумку. Да, Липский был просто свободный журналист и блогер, и Кошевой сам зазвал его сюда, но что с того? Судьба и случай прокладывают для людей кривые извилистые дорожки, которые постоянно норовят переплестись, спутаться в клубок, как переваренные спагетти, и в любой момент времени от любого индивидуума можно ожидать буквально чего угодно. А Липский вдобавок ко всему еще и очень недурно стрелял – по крайней мере, для любителя.

Но в сумке гостя не обнаружилось ничего смертоноснее ополовиненной – надо думать, по пути сюда – бутылки водки. Еще там лежала смена белья, туалетные принадлежности, а также маленький цифровой фотоаппарат и диктофон, тоже цифровой, – оружие вольного охотника за новостями, такое же неразлучное, как для Кошевого его двадцать девятый «смитти».

В уголке сумки обнаружился надкушенный пирожок с капустой, выглядевший так, словно его купили на вокзале. Вот это была уже по-настоящему опасная штука – к счастью, не для Кошевого, потому что он ее есть не собирался даже под угрозой применения оружия.

Из бани светило независимой отечественной журналистики вышло действительно слегка просветленным. Там, в бане, Липский побрился, разом сбросив лет двадцать, и хотя бы частично избавился от окружавшего его ореола неприятных запахов. Приглаживая мокрые после купания волосы, он объявил, что умирает с голоду, на что ему было сказано, что шашлыки уже на углях и, более того, находятся в состоянии полуготовности.

Впрочем, этой его просветленности хватило ненадолго. Пока Кошевой следил за углями, время от времени поворачивая унизанные сочащимся мясом шампуры, Липский слонялся вокруг мангала с бутылкой в руке, то и дело к ней прикладываясь. Кошевой еле сдерживал желание попросить его держаться подальше от углей: ему не ко времени вспомнилась вычитанная в детстве в какой-то приключенческой книжке история об одном африканском, что ли, царьке, проспиртовавшемся настолько, что однажды просто сгорел заживо от случайной искры. Теперь Дмитрий корил себя за вчерашний звонок непрерывно: черт его дернул, в самом-то деле! Сидел бы себе спокойно, робинзонил помаленьку, а теперь возись вот с этим…