Читаем Садгора полностью

Пропали как дым, как наваждение, казалось бы очевидные, незыблемые вещи: что лучше всех стран – наша, что вокруг нас – враги, что ещё немного потерпеть такой социализм – и будет полный коммунизм. Исчезло это, но легче не стало. Не стало ничего. Опустело в душе у Феликса, и в этой пустоте надо было найти хоть что-то, за что можно было бы уцепиться изо всех сил и жить дальше. На пенсию – рано, дворником в правительство – тошно, в бандиты – подло. Как там у Цоя: «Я хотел бы остаться с тобой, просто остаться с тобой. Но высокая в небе звезда зовёт меня в путь!» Может всё поставить на любовь, как в рулетке «на красное»? Вдруг выпадет джекпот! А вдруг не выпадет, вдруг будет чёрное, ведь казино всегда остаётся в выигрыше? Судьба – это как лотерея, а ещё бабушка и мама говорили, что с государством играть – выбросить деньги на ветер. Но гусарам нельзя разбрасываться любовью, деньгами – можно.

Родион, на последнем курсе вдруг ставший называть всех курсантов «други мои», вот, с Байконура позвонил, говорил, что хочет в родные Карпаты, что нет места милее, если не переведут, то даже бросит службу, будет дрессировать лошадей и сниматься в кино или заниматься народными танцами, а ещё он завёл себе со скуки ручную обезьянку. Симпатичная такая, она его слушается и очень любит, породы капуцинов. «Ну як же, ты же про них шо то рассказывал? Як это не про обезьян, а про кого тогда? Шо за монахи, а причём тут гусары? Серьгу гусарскую не ты тогда из музея потащил? Ладно, не морочь мене голову, всё равно не запомню». Любил и понимал животных Родион, но с людьми всё как-то сложнее.

Константин из Хибин написал, что из нашего выпуска лейтенанты увольняются десятками, идёт сокращение, никому военные в таком количестве оказались не нужны, бывшие враги ведь стали друзьями и душат нас в объятиях, а ещё – у него болят зубы, когда он сжимает челюсти, глядя на этот армейский бардак. Жена жалуется на маленькую зарплату, ребёнок начал болеть. Думает увольняться бывший десантник.

Другого цивильного дела, как писать и рисовать карандашами, помощник коменданта Феликс не знал. Такие умения на гражданке не надобны. Да и офицерская родословная давала знать. Как так, дать слабину, выбросить вон четыре года казармы и память о двухместной тумбочке? Да ни за что.

С Карпатских гор задул ветер перемен, стало свежо. Небо заволокло тучами и начались дожди. Лейтенант прикрепил шитые погоны к офицерскому плащу защитного цвета, надел фуражку с высокой тульей, на которой продолжала красоваться пятиконечная звезда, и вышел из комендатуры в продуктовый магазин, что был неподалёку. До офицерской столовой было далековато и неприятно идти под дождём, да и военторг при новой власти стал филонить, то работает, то нет. Тушёнка из пайка ещё осталась, надо было прикупить к ней свежего хлеба. «Хорошо, открыто, и людей немного», – отметил Феликс, зайдя вовнутрь. – Товарищи, кто крайний?» Ответом была вдруг наступившая тишина. Магазин, до этого живший разноязычным многоголосьем, онемел. На офицера уставилось несколько десятков глаз, смотревших на него, как на чужака. Мужские и женские глаза сквозили холодным любопытством, и в такие глаза смотреть не хотелось.

Жители Садгоры всегда считали любую власть чужим, инородным наростом. Начиная с австро-венгров, поляко-литовцев, чехословаков, румын и других государственнообразующих наций, что в разные времена заседали в городской ратуше под башней с часами на площади Рынок, всегда местные жители видели в начальстве пришлых людей, но не себя. После путча им сказали, что именно для них будет образована Карпатская Русь, они начнут сами себе из своих же выбирать президента и станет всё не так, как раньше. А тут в продуктовый магазин средь бела дня, как ни в чём не бывало, заходит офицер со звездой. Может опять ГКЧП, а они не знают и надо тогда на всякий случай купить побольше спичек, керосина, соли и хлеба? Если нет этой холеры, тогда как это понимать, зачем раздражать их нервы этой звездой?

Достояв в очереди до прилавка, Феликс попросил хлеба. «Пан офицер хочет хлиба? Просто хлиба?», – удивилась продавщица, как будто бы офицеры не едят хлеб без водки, но продала. Переубеждать её лейтенант не стал, поскольку здесь была заслуга Жоры, всегда покупавшего хлеб с водкой, в разговоры не вступал, сдачу не взял и вернулся в комендатуру, держа буханку в руках. Пакетов в магазине не было, от предложения завернуть хлеб в газету он отказался. Не то, чтобы местная пресса ему не нравилась, но к отсутствию целлофана и обёрточной бумаги надо было ещё привыкнуть.

«И ещё – надо начинать учить карпатский. А то от голода помрёшь. Вместо хлеба буду есть их хлиб. Польский, чешский и словацкий «шлеб», румынский и молдавский «пыйне», венгерский «кеньер» или еврейскую «питу». От переименования хлеб хуже не станет», – Феликс преломил ещё тёплый батон и кабинет наполнился ароматом свежей выпечки.