Всем стало легче, и тем, кто спорил о моральной невозможности второй присяги, и тем, кто со ссылкой на военную историю утверждал, что каждому новому императору солдаты каждый раз по-новому присягали. Любил Феликс военную историю, но не всё ему в ней нравилось. Не нравились ему истории побед, замешанных на предательстве, коварстве, подлости, измене. В корне он был несогласен с тем, что цель оправдывает средства, с тем, что можно вести войны не замаравшись, дистанционно поражая противника путём нажатия кнопочек. Не в то время родился лейтенант, сабли и шпоры гусар сданы в музей. Теперь только противогаз спасёт нас, на него вся надёга.

Но ничто не спасло МихалЮрича. Накаркал чёрный ворон, заказывая в военторге дефицитный коньяк как будто бы под комиссию, что прибывает для проверки. Не прошло и недели, как явилась такая в Садгорскую комендатуру, да не одна. С двух сторон обложили коменданта. Не простила ему самоявленная Карпатская Русь его личный отказ присягнуть ей на верность и странную телеграмму о присяге подчинённых ему офицеров без коленопреклонения новому знамени. Не простили ему демократы-реформаты телеграммы о поддержке ГКЧП, изъяли его собственноручные записи в секретном журнале, грозили в тюрьму посадить к путчистам. Обе комиссии враждебно смотрели друг на друга, но в жертву принесли одного и того же полковника, стал он им неугоден, а его пребывание в должности почему-то не у него, а у них вызывало чувство стыда и неловкости. Как будто бы не он, а они делали нехорошие вещи, но так уж получилось, что они победили. Погубил коменданта узел связи дивизии, принесла ему Оксана новую телеграмму о его увольнении на пенсию. Вместо санкции прокурора об аресте за поддержку ГКЧП подписал эту увольнительную телеграмму помнящий добро подполковник-кадровик, что записывал, всё записывал в блокнот с зеброй на обложке.

Накликал беду и Георгий, в присутствии других офицеров и подозрительных штатских лиц заявлявший о намерении заняться политикой. Не оставили без внимания проверяющие обеих комиссий его любимого «демократического выбора», сказали, что теперь армия вне политики, поэтому ему надо с военной службы уволиться, да побыстрее, потому что военные тайны он хранить не любит, за речью своей и жены не следит. А служебную квартиру надобно сдать, потому как права на военную пенсию у него нет, молод ещё. Пусть ему как потенциальному придворному привратнику новое правительство гражданское жильё и даст, если заслужил.

Искали комиссии капитана Лютикова, да не нашли. Тихий начальник гауптвахты убыл за прозрачные штрихпунктирные пределы Карпатской Руси, в кармане у него лежали тайно выданная комендантом справка о факте, которого фактически не было, и запрос о переводе к новому месту службы в какую-то часть, дислокация которой оказалась недоступна для свободной печати. Был человек и нет его, растворился, а был ли?

Две комиссии хотели уволить и Феликса, да не нашли за что. Отстали от него демократы-реформаторы. Не выполнил лейтенант поручение коменданта-путчиста – не встал на комсомольский учёт в политотделе дивизии, не прибыл в портупее и сапогах поддерживать ГКЧП, не вооружился ПМ-ом, не был готов и всё проспал на топчане в котельной. Удивились местные самоназначенные проверяющие наличию на стене его кабинета двухцветной детской аппликации, очень похожей на цвета флага Карпатской Руси, только они местами оказались перепутаны, и вообще непонятная фотография в левом нижнем углу. Сказал им Феликс, что на первом свидании с девушкой была на нём футболка с такими цветами и у его девушки васильковые глаза под, а не над её пшеничной чёлкой расположены. «При чём тут футболка и чёлка? Вы, пан лейтенант, больше про службу, чем о шмотках и дамах думайте!» Списали это проверяющие на молодость, плохое зрение лейтенанта и на не утверждённый ещё официально формат державного флага. На том и разошлись.

Карпатская пустошь.

Разошлись, разбежались на все четыре стороны пути-дороги офицеров, стоявших ранее под одними знамёнами. Оказалось, что не знамёна и не водка объединяли их. А ведь были они все поголовно коммунистами да комсомольцами, детьми одной советской родины. Той страны, что не делила их ни по форме глаз, ни по цвету волос. По-русски учила всех быть интернационалистами, любить одинаково Хибины, Карпаты, Урал и Камчатку. Как же вышло так, что учила всех одному, а выучились все по-разному? Почему на первой парте в Карпатах оказалось, что слышно было хуже, чем на последней на Камчатке? Отчего не все получали красные звезды на обложки своих школьных тетрадей, может ещё в детстве не хотели сбивать вражеские самолёты или было сомнение, что они вражеские? Все ли их деды воевали с этой стороны окопов, а может в карпатских лесах линия эта, с одной стороны которой наши – красные, а с другой не наши – синие, была вовсе не линия, а так, штрихпунктир? Что же это такое, когда коммунисты другим об атеизме рассказывают, а сами своих детей тайно в церкви крестят?