Читаем Садгора полностью

«Телеграмма пану полковныку!», – опять зазвучал в комендатуре певучий голос Оксаны. Лейтенант вышел на него, как кролик на удава, может что нового расскажет об Ане. Дивчина в военной форме по фигуре была действительно собой хороша, возле неё ужом вился водитель Васыль. «Как съездили на речку?», – вопрос Феликса застал их обоих врасплох, по лицам было видно, что им есть, что скрывать. Рядовой явно в позапрошлое воскресенье был в самоволке, да ещё и угнал служебный уазик, а его прекрасная спутница как русалка покоряла водную преграду вместе с ним и теперь, застигнутая врасплох, зарделась. Родители обоих, видимо, об этом не знали. «Товарищ лейтенант, будьте ласкави, не кажить коменданту, – взмолился проштрафившийся водитель, переходя с русского на карпатский, туда и обратно, – а то меня обратно в часть отправят, а там нарядами заморят. Я уже альбом дембельский почав робыты. А Оксана – то моя сестра. Троюродная, землячка. Ну, товарищ лейтенант!» Девушка умоляюще хлопала пушистыми ресницами карих глаз, в которых светилась хитринка: «Сдаст или не сдаст? Если Васылю влетит, узнают его родители, что это из-за меня, могут расстроиться мои планы. Сам-то лейтенант в прошлую пятницу ещё был тот, хорош. Хоть бы не сдал!»

Чужая не совсем невинная солдатская шалость накануне громадных государственных потрясений, совпавших с великими событиями в личной жизни, пережитыми на прошлой неделе Феликсом, показалась ему только ещё одним незначительным штрихом, мелким мусором на изрытой лыжами поверхности снега на курсантском марш-броске. Как те поломанные сосновые иголки, что были видны в стекла противогаза, когда он лицом вниз спасался от гипотетического ядерного взрыва. Так-же близко были видны девичьи брови и ресницы, когда он их целовал, а Аня закрывала глаза. Не было от неё весточки, наверное затаились они там в своих Марусиных Крыницах, прижухли, как зеленая трава после удара первого морозца. Не остаться бы самому лежать в этой траве. Ударенное по рукам ГКЧП и революционеры-демокра-ты затаились, как наступает затишье перед чем-то очень большим и неизбежным, но грозным и не предвещающим ничего хорошего. «Да не буду я говорить коменданту, не до вас сейчас».

Комендант прочёл телеграмму и стал чёрен лицом. уазик стоял у калитки комендатуры, полковник собирался в штаб дивизии, но не поехал, а собрал всех в своём кабинете. «Товарищи офицеры! От нас требуют принять новую присягу. Я лично этого делать не буду. Вас не неволю. Хотите – принимайте, хотите – нет. Я был и остаюсь коммунистом, присягал партии и правительству, им и остаюсь верен. Со мной живёт моя больная мать-старушка и ехать мне некуда. Уже второй срок являюсь депутатом Садгорского облсовета вместе с начальником политотдела дивизии. Знаете, как эти народные избранники теперь себя называют? Рада! Это рада не Руси, а рада ада! Они рады этому бардаку, они рады, что теперь можно гопака танцевать в зале заседаний совета, они скоро морды будут бить друг другу на этих заседаниях! Я их как облупленных знаю!» МихалЮрич был взволнован, всегда говоривший тихим голосом и не повышающим его, теперь от слова к слову, от знака препинания до следующей паузы, когда набирал воздух в лёгкие, говорил он всё громче и громче. Стены комендатуры, украшенные рукой местного ваятеля панелями с виноградной лозой, казалось вибрировали и впитывали каждое новое слово коменданта, пугаясь серьёзности происходящего. Стены имели уши.

Слово взял старпом. Сегодня он был на удивление трезв, хотя ещё вчера в его кабинете штаб военных анархистов, включающий каких-то штатских лиц, в дыму сигарет горячо, как этого никогда раньше не делали без водки, осуждал какую-то оппозицию, которая мешает каким-то реформам, и предлагал в этой связи какие-то меры. Встал и говорил, как будто бы всерьёз, хотя никто его так не воспринимал. «Я тоже принял решение. Это мой свободный трезвый выбор. Терпеть более не намерен. Произошли известные присутствующим в этой комнате лицам события. Хватит жить по-старому. Надо по-новому. Устал я от коммунистов, их обмана, надоело лизоблюдство, надоело всё! Есть новая партия и я в неё вступаю. Буду заниматься поддержкой нового курса. Пусть хоть дворником, но в новом правительстве реформаторов. Ухожу в большую политику! Я за реформы и против всякой им оппозиции! Да здравствует народовластие!»