Ответом на мой призыв стал шквал ветра – пронизывающий ледяной ветер ворвался в комнату, и раздался грохот, словно под бешеным напором бури распахнулось окно. Майлс громко, пронзительно закричал, и хотя я была совсем рядом, но, оглушенная шумом, не могла бы с уверенностью сказать, что прозвучало в его крике – ликование или ужас. Я вскочила на ноги, и в тот же миг комната погрузилась во мрак. Я беспомощно вглядывалась в объявшую нас тьму и тут увидела, что шторы неподвижны, а окно плотно закрыто.

– Что случилось? Свеча погасла! – воскликнула я.

– Это я задул ее, дорогая! – отозвался Майлс.

<p>XVIII</p>

На следующий день миссис Гроуз поймала меня после уроков и тихо спросила:

– Вы написали, мисс?

– Да, написала, – ответила я, но не сказала, что письмо, уже запечатанное и адресованное хозяину, еще лежит у меня в кармане. Я не торопилась вручать его посыльному, который к вечеру должен был отправиться в деревню.

Между тем на занятиях я не могла надивиться ангельскому поведению моих учеников, их блистательным ответам. Казалось, они раскаивались в душе и всячески старались сгладить возникшую между нами неловкость. Дети играючи решали арифметические головоломки, ставившие в тупик их учительницу с ее скромными познаниями, и вдохновенно придумывали разные шутки на географические и исторические сюжеты. Особенно усердствовал Майлс, явно стараясь доказать мне свое неоспоримое превосходство. По сей день мальчик живет в моей памяти окруженный ореолом красоты и страдания – и передать их бессильны слова. Что бы он ни делал, каждый его шаг нес отпечаток неповторимой индивидуальности. Вряд ли природа когда-либо создавала другого такого ребенка – казавшийся постороннему взгляду воплощением детской искренности и непосредственности, он, в сущности, был искушенным маленьким джентльменом. Мне же, проникшей в его тайну, приходилось постоянно следить за собой, чтобы не выдать изумления, с каким я наблюдала за ним, не присматриваться к нему с настораживавшим любопытством и не вздыхать украдкой, тщетно силясь понять, за какие прегрешения это юное создание несет столь суровую кару. По правде говоря, хотя я и знала, что он стал жертвой темных сил, открывших его воображению мрачные бездны зла, все равно естественное чувство справедливости требовало доказательств – воплотились ли эти его познания в поступки.

Между тем в тот страшный день наш маленький джентльмен превзошел в благородстве самого себя, когда после ленча спросил, не хочу ли я послушать полчаса, как он музицирует. Сам Давид, услаждавший слух царя Саула, не смог бы выбрать более удачный момент для столь великодушного предложения – ведь тем самым Майлс, по сути, сказал мне: «Настоящие рыцари, о деяниях которых мы так любим читать, никогда не кичились своим превосходством. Я знаю, что у вас на уме: чтобы вас оставили в покое и не ходили за вами по пятам, вы готовы даже не опекать меня и не шпионить за мной, не держать постоянно при себе, дать мне свободу уходить и возвращаться когда вздумается. Однако, как видите, я с вами и никуда не ухожу! Я могу это сделать в любой момент, но мне доставляет удовольствие побыть в вашем обществе, и я хочу, чтобы вы поняли, что для меня важен прежде всего принцип». Нужно ли говорить, что я с радостью согласилась послушать его, и, взявшись за руки, мы вместе направились в классную. Майлс сел за старое фортепьяно и заиграл – о, как же необыкновенно он играл, его игра поразила меня. Но если кто-то скажет, что лучше бы мальчику погонять футбольный мяч, я всей душой соглашусь с этим мнением. Увлеченная музыкой, я полностью утратила ощущение времени, а когда встрепенулась, то чувствовала себя так, будто пробудилась ото сна. Время было послеполуденное, я сидела в кресле у камина в классной. То, что случилось со мной, не было сном в полном смысле слова: произошло нечто гораздо худшее – я забыла обо всем на свете. А между тем куда подевалась Флора? Когда я спросила об этом Майлса, он продолжал играть, будто не слышал, но спустя минуту проговорил: «Откуда же мне знать, дорогая?» – и разразился громким веселым смехом, который тотчас же, словно это была вокальная партия исполняемого произведения, перешел в причудливый игривый мотив.