Читаем Поворот винта полностью

Казалось, Майлс удивился, и на лице его появилась обычная прелестная улыбка. Но он явно старался выиграть время, выжидал, когда ему придут на помощь.

– Неужели?

Нет, не от меня ждал он помощи – от другого, того, с кем я уже не раз встречалась!

Его голос и выражение лица заставили сжаться мое сердце от еще неведомой мне боли. Невыносимо было смотреть, как, напрягая свой детский ум, он лихорадочно ищет ответ, как, повинуясь незримому властителю, изо всех своих слабых силенок старается сохранить невинный и правдивый вид.

– Представь себе, никогда, с самого возвращения. Ни разу не вспомнил ни одного своего учителя, ни одного товарища, не рассказал ни одной самой пустячной школьной истории. Ни разу, мой милый Майлс, ни разу ты даже не намекнул, как тебе жилось там. И неудивительно, что я находилась в полном неведении, пока сегодня утром не случился у нас этот разговор. Поскольку ты никогда не вспоминал и не жалел о школе, мне казалось, ты доволен своей нынешней жизнью.

Поразительно, что, будучи в глубине души убеждена в его тайных недетских познаниях (как иначе можно назвать то ядовитое влияние, о котором страшно даже упомянуть), я воспринимала мальчика почти как своего ровесника и, несмотря на то что в нем смутно угадывалась глубоко запрятанная неуверенность, обращалась к нему как к человеку зрелого ума.

– Я полагала, тебе не хотелось ничего менять.

К моему удивлению, он слегка покраснел и вяло, как больной, который еще не оправился после тяжелого недуга, покачал головой.

– Вовсе нет. Я хочу уехать.

– Тебе наскучил Блай?

– Нет, я люблю Блай.

– Тогда в чем дело?

– Вы же знаете, что надо мальчикам!

Поскольку сама я вовсе не была в этом убеждена, то предпочла пока сменить тему.

– Ты хочешь уехать к дяде?

Едва заметно усмехнувшись, Майлс покачал головой.

– Не пытайтесь увильнуть!

Я помолчала, чувствуя, что, похоже, наступил мой черед краснеть.

– Дорогой мой, ты ошибаешься!

– Нет-нет, не увиливайте, все равно не получится, не получится! – Его красивые глаза пристально смотрели на меня. – Дядя должен приехать сюда, и мы должны все выяснить.

– Но если это произойдет, – проговорила я, слегка волнуясь, – то, скорей всего, тебя отсюда увезут.

– Неужели вы не понимаете, что я этого и добиваюсь? Вам придется все рассказать дяде, как вы допустили такое. Много чего вам придется рассказать!

Он говорил, захваченный каким-то лихорадочным возбуждением. Его состояние передалось мне, и я приняла брошенный вызов:

– А тебе, Майлс, разве нечего рассказать дяде? Ведь он и тебя спросит!

Майлс задумался.

– Вполне возможно. Но о чем?

– О чем ты мне никогда не рассказывал. Без этого нельзя решить, что с тобой делать. Дядя не сможет отправить тебя назад…

– Но я и не хочу туда возвращаться, – заявил Майлс, – мне нужно новое поприще.

Он произнес эти слова с восхитительной невозмутимостью и в то же время откровенно шутливо. Именно беспечность его ответа внезапно раскрыла мне всю глубину возможной трагедии ребенка, когда по прошествии каких-нибудь трех месяцев мальчик вновь вернется в усадьбу, вернется столь же безмятежный и еще более опозоренный. Я вдруг с отчаянием поняла, каким тяжким испытанием будет для меня его бесчестье, и, раздавленная этой мыслью, не выдержала. В порыве жалости я наклонилась к Майлсу и обняла его.

– Майлс, дорогой мой, маленький Майлс!..

Наши лица были совсем близко, и он, добродушно посмеиваясь, снисходительно позволил мне поцеловать себя.

– Ну-ну, полно, полно…

– Неужели тебе нечего, совсем нечего сказать мне?

Майлс отвернулся к стене и принялся изучать свою ладонь, как это от скуки делают порой больные дети.

– Я все сказал вам сегодня утром.

О, как мне было жаль его!

– Когда просил не докучать тебе?

Он поглядел на меня, как бы желая убедиться, что я все понимаю, и очень тихо проговорил:

– Оставить меня в покое.

Это было сказано с таким неожиданным для ребенка достоинством, что мои руки невольно разжались. Я медленно поднялась, но не спешила уйти. Видит Бог, у меня и в мыслях не было запугивать мальчика, но в тот момент мне показалось, что, если после всего случившегося отступить, это будет означать, что я отказалась от Майлса, а значит, если быть до конца честной, потеряла его.

– Я как раз начала письмо твоему дяде, – сказала я.

– Вот и прекрасно, закончите его!

Я помедлила еще немного.

– Так что же случилось тогда?

Он с удивлением воззрился на меня.

– Тогда?

– Перед твоим возвращением. До отъезда из школы.

Майлс помолчал, глядя мне в глаза.

– А что могло случиться?

При звуке его голоса, в котором впервые прозвучало едва слышное замешательство, я упала на колени около кровати и сделала еще одну попытку отстоять мальчика.

– Дорогой мой, дорогой мой Майлс, если бы ты только знал, как мне хочется помочь тебе! Только об этом я думаю, и ни о чем другом, я скорее умру, чем обижу тебя или причиню боль, скорее умру, чем трону хоть волос на твоей голове. Дорогой мой Майлс, мой маленький. – И тут, презрев всякую осторожность, я буквально выплеснула из себя: – Мне нужно только одно: помоги мне спасти тебя!

И в ту же секунду я поняла, что зашла слишком далеко.