В ярком свете дня я увидела за своим столом человеческую фигуру, которую, не будь всех пережитых мной испытаний, можно было с первого взгляда принять за служанку – ее оставили присматривать за домом, и она, воспользовавшись свободой, поднялась в классную, чтобы там, за столом с моими перьями, чернилами и бумагой, заняться серьезным делом – сочинить письмецо своему ухажеру. Тяжело опершись локтями о стол, женщина устало опустила голову на руки, и, хотя я нарушила ее уединение, она, как ни странно, не изменила позы. Затем – словно бы нарочно, чтобы обнаружить себя, слегка повернулась, и свет упал на ее лицо. Женщина поднялась, не удостаивая меня ни малейшего внимания, и каким же холодом и отчужденностью повеяло от этой надменной и скорбной фигуры! У меня не осталось сомнений, что совсем близко, в каких-нибудь двенадцати футах, мне предстала моя проклятая предшественница, предстала во всем трагическом ужасе своего падения. Я старалась разглядеть и запомнить ее, но жуткий образ неуловимо ускользал. В черном платье, мрачная как ночь, с печатью страдания и невыразимой скорби на красивом лице, она устремила на меня долгий взгляд, как бы говоря, что у нее тоже есть право сидеть за этим столом. Так прошло несколько мгновений, и тут страшная мысль пронзила меня: это я здесь лишняя. Задохнувшись от возмущения, я не смогла промолчать.

– Ужасная, жалкая женщина! – услышала я свой крик. Через открытую дверь комнаты он разнесся по длинному коридору и эхом отозвался в пустом доме. Она взглянула мне в лицо, будто услышала меня, но я уже опомнилась, и видение исчезло. В комнате, залитой солнечным светом, никого не было, зато теперь я твердо знала, что должна остаться.

<p>XVI</p>

Я была уверена, что по возвращении мои воспитанники разыграют целый спектакль, и испытала нечто вроде разочарования, когда они ни словом не обмолвились по поводу моего отсутствия. Вместо того чтобы, ластясь, шутливо побранить свою гувернантку, они даже не упомянули о моем бегстве. Но когда промолчала и миссис Гроуз, я внимательно присмотрелась к странному выражению ее лица. Судя по всему, дети уговорили ее ни о чем меня не спрашивать. Но я знала, что едва мы останемся наедине, мне не составит труда сломать печать молчания. Удобный случай представился перед чаем: выкроив пять минут, я зашла в комнату экономки, где все блестело чистотой и пахло свежевыпеченным хлебом. Сама миссис Гроуз в глубокой задумчивости неподвижно сидела перед камином. Такой я вижу ее и сейчас, такой она осталась в моей памяти: сгустившиеся сумерки, комната, освещенная лишь пламенем очага, в кресле с высокой прямой спинкой сидит миссис Гроуз и смотрит на огонь, и вся она, опрятная и дородная, кажется живым олицетворением порядка – когда в доме все прибрано, ящики заперты на ключ и ничто уже не властно над этим покоем.

– Дети просили меня ничего вам не говорить. Не хотелось им отказывать – ведь мы были в церкви, и я пообещала. Но что с вами случилось?

– Просто решила прогуляться, – ответила я. – Потом вернулась домой, чтобы встретиться с приятельницей.

Миссис Гроуз с удивлением уставилась на меня.

– С приятельницей?

– Ну да, есть у меня тут парочка друзей! – рассмеялась я. – Но как дети объяснили свою просьбу?

– Ни о чем вас не спрашивать? Сказали, так будет лучше. Это правда?

Ответ она прочитала на моем лице и расстроилась.

– Не лучше, а хуже, да еще как! – И тут же я продолжала: – Они объяснили, почему мне будет лучше, если меня не спрашивать?

– Нет, Майлс только сказал: «Мы не должны ее огорчать!»

– Хорошо бы слова не расходились у него с делом! А что сказала Флора?

– Мисс Флора, душенька наша, только кивнула: «Конечно-конечно». Ну и я не стала возражать.

Я помолчала, задумавшись.

– Решили тоже быть душенькой, так и слышу, как вы втроем сговариваетесь. Но все равно, теперь между мной и Майлсом полная ясность.

– Ясность? – Моя наперсница смотрела на меня во все глаза. – В чем же именно, мисс?

– Во всем. Хотя это уже не важно. Все решено. Я вернулась домой, дорогая моя, – сказала я, – чтобы побеседовать с мисс Джессел.

У меня уже вошло в привычку буквально поддерживать миссис Гроуз, когда я касалась этой страшной темы. Вот и теперь я крепко держала за руку бедняжку, ошеломленную моим признанием.

– Побеседовать? Она что, разговаривала?

– Дошло и до этого. Я обнаружила ее в классной.

– Что же она вам сказала? – Я до сих пор помню, какое безмерное изумление прозвучало в голосе этой доброй простой женщины.

– Что терпит страшные муки!..

Миссис Гроуз опешила, зримо представив себе эту картину.

– Вы хотите сказать, – запинаясь, пробормотала она, – как неприкаянная душа?

– Да, как неприкаянная, как проклятая душа. И она хочет, чтобы мучения разделила с ней… – Тут я сама запнулась, язык отказывался вымолвить страшные слова.

Но моя не слишком догадливая наперсница взволнованно переспросила:

– Разделила с ней?..

– Флора. Для этого она и охотится за девочкой.

Услышав это, миссис Гроуз едва не свалилась со стула, но я была начеку и вовремя поддержала ее.

– Хотя теперь, как я уже говорила вам, это не важно.