– Потому что для вас все решено. Но что же?

– Все.

– Что вы хотите сказать?

– Я вызову сюда их дядю.

– О мисс, ради всего святого, сделайте это! – воскликнула бедная женщина.

– Да, я сделаю это, непременно сделаю! Видно, ничего иного не остается. Я сказала вам, что теперь между мной и Майлсом полная ясность. Так вот, мальчик решил, будто я чего-то боюсь, и уже прикидывает, как этим воспользоваться, но он еще увидит, что ошибся. Да-да, я все скажу его дяде (если потребуется, то в присутствии самого Майлса), хотя он может упрекнуть меня, что я ничего не предприняла, чтобы вернуть мальчика в школу…

– Да, мисс. – Моя собеседница с нетерпением слушала.

– Но на это у меня была веская причина.

Бедной миссис Гроуз казалось, что я говорю загадками, и она с недоумением спросила:

– Какая же?

– Помилуйте, а письмо из его школы?

– Вы покажете его хозяину?

– Мне следовало тогда же сделать это!

– Не надо, прошу вас! – взмолилась миссис Гроуз.

– Я откровенно скажу ему, – безжалостно продолжала я, – что не в состоянии устраивать дела мальчика, которого выставили из школы…

– Но мы даже не знаем за что! – воскликнула миссис Гроуз.

– За испорченность, за что же еще! Ведь он умница, красавец, паинька. Он что, глуп? Или неряха? Или серьезно болен? Или от природы порочен? Нет, он само совершенство. Стало быть, никакой другой причины нет. Наконец-то все станет ясно. Уж если на то пошло, – заявила я, – во всем виноват их дядя. Зачем он отдал детей этим мерзавцам?

– Но хозяин понятия не имел, что они собой представляют. Я во всем виновата. – Она страшно побледнела.

– Ну нет, вы не должны пострадать, – успокоила я ее.

– Дети – вот кто не должен пострадать! – воскликнула она.

Мы молча переглянулись.

– Итак, что же мне сообщить хозяину?

– Вам не надо к нему обращаться. Это сделаю я.

Я обдумала ее слова.

– Вы хотите сказать, что напишете?.. – Я осеклась, вспомнив, что моя наперсница не умела писать. – Как же вы дадите ему знать?

– Попрошу управляющего. Он напишет.

– По-вашему, надо обо всем рассказать управляющему?

Я не смогла сдержать иронии, и миссис Гроуз смешалась. На ее глазах заблестели слезы.

– Нет, мисс, уж лучше вы напишите!

– Хорошо, сегодня же вечером, – помолчав, ответила я, и на этом мы расстались.

<p>XVII</p>

Вечером я попыталась сдержать слово и принялась за письмо. Погода опять испортилась, поднялся сильный ветер, и я долго сидела в своей комнате подле мирно спавшей Флоры, глядя при свете лампы на чистый лист бумаги, прислушиваясь к шуму дождя и завываниям ветра. Наконец, взяв свечу, вышла из комнаты. В коридоре я остановилась у двери в комнату Майлса и приникла к ней ухом. Мне не давала покоя неотвязная тревога, и я настороженно прислушивалась, не выдаст ли мальчик себя каким-нибудь шорохом. Ждать пришлось недолго, мои предчувствия оправдались, но самым неожиданным образом. За дверью послышался звонкий голосок:

– Я знаю, что вы там. Входите!

Словно яркая вспышка озарила мрак!

Я вошла и при свете своей свечи увидела, что Майлс, судя по его оживленному виду, и не думал спать, но встретил меня без всякого смущения.

– Что это вы бродите? – с добродушной непринужденностью спросил он, и окажись рядом миссис Гроуз, она при всем желании не заметила бы ничего неладного.

Я стояла над Майлсом, держа свечу в руке.

– Как ты узнал, что я за дверью?

– Очень просто. Услышал, как вы подошли. Неужели вы воображаете, что ходите бесшумно? Топали, как кавалерийский полк! – Он залился веселым смехом.

– Стало быть, ты не спал?

– Да, что-то не спится. Вот лежу, думаю.

Я не без умысла поставила свечу поближе и, когда он дружески протянул мне руку, присела на край кровати.

– И о чем же ты думаешь? – осведомилась я.

– Разумеется, о вас. О ком же еще?

– Хотя моей скромной особе и лестно такое внимание, я бы все же предпочла, чтобы ты спал.

– Еще я думал: все у нас странно.

Я почувствовала, как холодна его маленькая твердая рука.

– Что странно, Майлс?

– То, как вы меня воспитываете. Да и все остальное!

Сердце во мне заныло. В дрожащем свете свечи я ясно видела его улыбку.

– Все остальное? Это ты о чем?

– Ну вы же знаете!

На мгновение я потеряла дар речи, хотя и понимала, держа его руку и глядя ему в глаза, что он мог расценить мое молчание как согласие с ним. Была какая-то фантастическая нереальность в том, как мы без слов понимали друг друга.

– Разумеется, ты будешь учиться в школе, – наконец проговорила я, – если это тебя волнует. Но не в прежней – мы найдем другую, лучше. Как я могла догадаться, что ты рвешься в школу, если ни разу, ни единым словом не упомянул об этом?

Я взглянула в его ясное внимательное лицо, окаймленное белизной подушки, и меня захлестнула волна жалости к этому маленькому человечку, похожему на больного несчастного ребенка, заточенного в больнице. Ради его исцеления я готова была принести любую жертву, быть при нем сиделкой, сестрой милосердия, только бы спасти его!

– А знаешь, ведь ты никогда не рассказывал мне о школе – о прежней школе. Никогда.