Читаем Поворот винта полностью

По сути дела, все решилось в тот момент, когда я не пошла вслед за Майлсом в церковь. Поддавшись панике, я позорно капитулировала и, хотя прекрасно понимала это, не могла заставить себя подняться на ноги. Сидя на могильном камне, я обдумывала сказанное мальчиком, и понемногу мне раскрылся смысл его слов. В голове у меня проносились беспорядочные мысли, но я нашла оправдание своему отсутствию на воскресной службе – не могла же я появиться с таким опозданием, это был бы дурной пример для моих воспитанников, да и для всех прихожан. К сожалению, мне волей-неволей приходилось признать, что Майлсу удалось кое-чего добиться от меня, а увидев мою глупую растерянность, он, скорей всего, только укрепился в своих подозрениях. Теперь ему известно, что я чего-то боюсь, и он постарается воспользоваться этим, чтобы вырваться из-под моей опеки. А боялась я одного – боялась коснуться запретного вопроса, почему Майлса исключили из школы: страшно было подумать, что мог заключать в себе ответ. Откровенно говоря, приезд опекуна решил бы все проблемы, это был бы наилучший выход из тупика, в котором мы оказались, но мне не хватало мужества признаться в своем поражении, и я как могла оттягивала страшный час расплаты, жила одним днем. Мальчик был совершенно прав – и это повергало меня в полное замешательство. В сущности, он потребовал: «Вы должны выяснить с моим опекуном, почему так странно прерваны мои занятия в школе, и не ждите, что я буду держаться за вашу юбку, как девчонка». Но более всего этот доверенный моим заботам ребенок удивил меня тем, что он, похоже, все продумал заранее и действовал по плану.

Именно это открытие сразило меня и не позволило присоединиться к молящимся. Я обошла вокруг церкви, терзаясь сомнениями и отчаянием. Мне казалось, я уронила себя в его глазах, и это уже не поправить. Потому я и подумать не могла о том, чтобы войти в церковь, тихонько пройти к своему месту и сесть рядом с Майлсом. Он снисходительно возьмет меня за руку, и так мы молча просидим целый час бок о бок, а я буду мучительно гадать, что он думает о нашем разговоре. Впервые за все эти месяцы мне хотелось бежать от него. Остановившись под высоким окном восточного нефа, я прислушалась к доносившимся из храма звукам службы, и вдруг будто что-то толкнуло меня, будто кто-то подсказал мне выход, но я понимала, что, если поддамся искушению, пути назад будут отрезаны: со всеми мучениями можно покончить разом, если без промедления уехать из усадьбы. Все складывалось на редкость удачно, никто не остановит меня, можно все бросить и бежать без оглядки. Дело лишь за тем, чтобы поскорее вернуться домой и собрать вещи. В этот час дом совершенно пуст, все слуги в церкви, и, значит, некому будет укорить меня за паническое бегство. Какой смысл исчезать только до обеда? Всего каких-нибудь два часа, и – я воочию представила себе эту картину – мои юные воспитанники выйдут после службы и разыграют невинное удивление по поводу отсутствия моей особы в их свите.

«Ах вы, нехорошая, ах вы, негодница, что это за проказы? Для чего, скажите на милость, понадобилось вам так тревожить нас – и, между прочим, отвлекать от проповеди? Ни с того ни с сего сбежать у самых дверей!» Страшно было подумать, что мне придется выслушивать их упреки, глядя в прелестные и лживые детские глазки. Можно не сомневаться, меня ждет очередная пытка. Поняв, что мне ее не вынести, я сдалась, решилась на бегство, во всяком случае в тот момент, о котором веду речь. Выбежав из церковных ворот, я в глубоком раздумье торопливо зашагала через парк. Чем ближе я подходила к дому, тем более – казалось мне – укреплялась в своем решении. Вблизи дома и в его стенах было по-воскресному безлюдно, ни одна живая душа не встретилась мне, и мной овладело лихорадочное возбуждение. Если уезжать, то только так, без сцен, без единого слова. Нельзя было терять ни минуты, однако я совершенно не представляла, где найти экипаж. Помнится, уже в холле, осознав, какие препятствия возникнут на пути отступления, я в отчаянии опустилась на последнюю ступеньку лестницы, но тут же вздрогнула с отвращением, вспомнив, что именно здесь более месяца назад в ночной темноте сидела, согнувшись под бременем своего горя, самая омерзительная из женщин. Я тут же вскочила и в растерянности пошла наверх, в классную, чтобы забрать свои вещи. Распахнув дверь, я застыла на пороге, не смея шевельнуться, но все мое существо гневно восстало против видения, явившегося моему взору.