Читаем Первый раунд полностью

Мать горько смеется — в тишине кухни звук отдается эхом.

— Может, сейчас он и обратил на тебя внимание, — продолжает она, — но ты для него лишь очередная потаскушка. Он начнет изменять, как все остальные. Как Дэррил. Как твой отец.

Я стискиваю зубы.

— Ты не знаешь Джеймса.

Мать бросает взгляд в сторону гостиной. Оттуда раздается звук телевизора, но, кажется, тетя и дядя переключили на какое-то развлекательное шоу.

— Зато достаточно знаю о жизни, — говорит она. — Парень с такой улыбкой — акула, а ты — загнанная жертва. Я просто пытаюсь тебя защитить. Он пожует тебя и выплюнет, милая.

Я никогда не ненавидела мать. Я злилась на то, что она не могла пережить расставание, и на психическую болезнь, из-за которой она постоянно нездорово глушила душевную боль. Я жалела мать. Мне хотелось встряхнуть ее, закричать ей в лицо, сделать что угодно, чтобы вернуть ту маму, которую я знала в раннем детстве. Прежнюю Эбби Вуд, которая придумывала не­обычные рецепты пирогов для дайнера, безо всякого повода танцевала в гостиной и каждый день провожала меня до школы и отводила домой. Эбби Вуд, которая поддерживала мое увлечение фотографией, хвалила меня и покупала дешевые камеры в супермаркете, чтобы я могла снимать все, что пожелаю.

Но сейчас у меня в голове впервые возникают эти три слова.

«Я тебя ненавижу».

Я ненавижу ее и то, какой она стала. Ненавижу разгребать проблемы, которые происходят из-за нее. Ненавижу обещание, которое она заставила меня дать в пятнадцать лет, — продолжать семейное дело, управлять дайнером, который они открыли с отцом. Я ненавижу смотреть на то, как она увядает и становится каким-то подобием человека — тем, кто может говорить в лицо дочери такие гадости и называть это заботой.

Но больше всего я ненавижу то, что она права.

Неважно, в какой город переедет Джеймс — в Сан-Франциско, в Филадельфию или куда-то еще. Дальше все в любом случае будет так: он встретит девушку, полюбит ее и начисто забудет о моем существовании. А я? Я буду здесь, и моя жизнь останется такой же, как и всегда.

Сейчас Джеймс именно там, где ему и полагается. Проблема в том, что и я тоже.

30

Джеймс

Я прыгаю на месте, и бутсы с каждым разом все сильнее ударяют о мерзлую землю. Дыхание клубится паром, словно от кружки горячего кофе. Прошлой ночью выпал снег, и, так как помехой футболу может стать лишь как минимум гроза, утром наша команда на улице и разо­гревается перед тренировкой.

Единственное, что заставило меня вылезти из кровати, — мысль о том, что я увижу Бекс. Она сказала, что придет на тренировку и будет практиковаться в съемке движущихся объектов.

— Это тебе не юг! — кричит мне Демариус, пробегая мимо с издевательской улыбкой на лице. — Чел, да ты прям сосулька!

Флетч догоняет его и стукает по руке.

— Тупица, он не из штата Луизиана, а из универа.

— Да ладно, он прав, — бурчу я. — Я и забыл, как фигово играть на снегу.

— Какого черта не бегаем? — На поле выходит мистер Гомес. — Вперед, джентльмены! Стоя на месте, вы свои задницы не согреете!

Я стягиваю куртку и кидаю на скамейку. Я не ношу футбольные перчатки: мне всегда казалось, что голыми руками я крепче держу мяч, но сегодня я об этом жалею. Хотя бы я надел легинсы под шорты и спортивный лонгслив под футболку. Какого хрена так холодно? Да, на Лонг-Айленде бывают и мороз, и снег, но остров со всех сторон окружает вода, поэтому там обычно не стоит такой дубак, как на остальном северо-западе США.

Я бегу трусцой со скоростью, которую при необходимости смог бы поддерживать долгое время. Один за другим ко мне присоединяются остальные парни из команды. Демариус обгоняет меня, выполняя сальто назад в зачетной зоне и, приземлившись на спину, делает снежного ангела. Я закатываю глаза и протягиваю ему руку, чтобы помочь встать. В глазах у парня сверкает коварный огонек, и я настораживаюсь — и правильно, потому что в лицо мне летит снежок. Я успеваю уклониться, и ком снега попадает в Бо. Того это просто выбешивает. Он несется за Демариусом, гоняя его по зачетной зоне. Демариус высокий, тощий и кошмарно быстрый, но Бо умудряется догнать его и повалить на землю. Морозный воздух разрезает свисток тренера.

— Я сказал вам бегать, а не в снежки играть, твою ж за ногу! Каллахан! Это, по-твоему, бег?

— Нет, сэр.

— Ну так беги по-человечески. И остальные тоже. Разгоняйте кровь по телу! Чтобы все пробежали десять кругов. — Он смотрит на Демариуса и Бо. — Особо умные — пятнадцать.

Бо в бешенстве впивается глазами в Демариуса: если бы взглядом можно было убивать, тот бы уже лежал в могиле. Остальные парни смеются — даже Дэррил. Я прикусываю губу, сдерживая смех, и смотрю на Бо, пожимая плечами: «А что поделать?»

Я снова бегу, на этот раз быстро, увлекая за собой команду. Ледяной ветер обжигает щеки, из носа течет. К концу разминки мне становится куда теплее, хотя, кажется, что кончики ушей вот-вот отвалятся.

Заметив у края поля Бекс, я, пока тренер отвлекся, ускальзываю с ней поздороваться.

— Приветик! — говорит она, увидев меня. — Ну и дубак сегодня!