Читаем Некроманты полностью

Все в комнате было заметено сугробами. Шапки снега лежали такие высокие, какие бывают лишь в самом сердце зимы. Эти завалы снега и иглы льда, похоже, служили Ане постелью и домом. Ее силуэт угадывался в кровати-сугробе, заснеженные кочки – кресло и стол. Но дальше, дальше, там, где должна была быть стена с окном, ничего не было. Пустота, из которой дул ледяной ветер.

– Ана! – Мишу вырвался из рук брата и бросился к невесте, обнял, перевернул. Краски жизни уходили с ее нежной кожи. Их присыпал снег, шедший прямо с потолка. На руках у жениха девушка стала белой, как полотно, а потом хоровод снежинок уже играл на безжизненном теле. В животе Аны торчало что-то вроде кинжала. Она держалась за него обеими руками, то ли втыкая оружие в плоть, то ли пытаясь вынуть. Но вокруг раны зиял черный, выжженный огнем круг. Такими же черными головешками стали и руки маленькой красавицы. – О, Ана! Любимая, зачем? Зачем? – спрашивал брат, надеясь на ответ, и целовал девушку, словно это могло ее оживить.

– Это сэппуку! – неожиданно понял Айван. – Женское харакири, и вместо меча – распятие. Брат, твоя невеста – демон. Снежная дева. Юкки-она. Оставь ее!

Но, конечно, брат не слышал. Он почувствовал лишь, что обугленные руки-головешки обвивают его, как щупальца, прижимают так, что нечем дышать и ребра трещат. Что холодные губы мертвой невесты впиваются в него, легкие сводит от холода, но даже кашель замерзает, иглы холода пронзают гортань. Ана открыла глаза, раскосые глаза без зрачков – на Мишу посмотрело иное существо. И уже у человека не осталось сил сопротивляться.

Но все закончилось в один момент: Айван схватил ее за волосы и оттащил от брата. Повинуясь силе заклинания, снежная дева не могла даже тронуть мужчину, но он поклялся бы на чем и чем угодно, что демон вдруг сам оттолкнул Мишу. Нет, несчастный не умер. Зайдясь в сухом кашле, он, выпучив глаза, смотрел на то, как его возлюбленная безвольно, словно игрушка, замирает под рукой брата. Только смотрит своими огромными нечеловеческими глазами, и упругие локоны девушки почему-то распрямляются, превращаясь в длинные черные прямые шелковые пряди. Они стелются, растут до самой земли, закрывая белоснежную, слишком белоснежную кожу груди, черноту обгоревших рук, шелк платья. И ветер из пустоты за ее спиной раздувает пряди, они тянутся к Мишу, но он смотрит только на изменившееся лицо любимой и крупные слезы на этом белом лице.

– Прочь! – Выкрик Айвана прогнал морок. Он резко отшвырнул девицу с ее космами. – Прочь в свою бездну! – И та полетела, как тряпичная кукла…

– Каждый раз после трубки опия последнее, что я вижу, – как она летит в лапы безликого клерка в холодную пустоту. Такая маленькая, такая красивая, моя Ана… – признавался Мишу брату много раз. – Потом я просыпаюсь, а ты сидишь рядом и греешь руки у дымного камина в курильне. Зачем ты вмешался, брат? Пусть бы я умер тогда, на белом снегу, рядом с ней. Или через полгода, когда бы она высосала из меня жизнь у церкви. Но я был бы с ней, я бы умер счастливым. Нет, я бы еще полгода жил счастливым. – Выцветшие от горя и опия глаза Мишу смотрели без упрека. Он просто мечтал. – Знаю, ты не виноват, а я тряпка. Но жить без нее… Если б было что отдать, я бы отдал за возможность снова… – Мишу никогда не заканчивал этой фразы.

…Почти пять лет прошло с той ночи, когда проклятые призраки наконец исчезли из дома братьев. Мишу тогда потерял сознание, а Айван отчетливо помнил все подробности: оторвав девку от брата, он выкинул ее прочь, в ту черноту, что ее породила. И в снежном вихре, этом рыке бездны, он тоже увидел высокую худую фигуру без лица. Силуэт из сгустка тьмы, омываемый нетающим роем снежных хлопьев, протянул длиннющие руки к девице, утягивая ее в свой мир. Но Мишу не видел, а Айван заметил, как обугленное распятие взлетело вверх, подкинутое одной из змеящихся прядей ведьмы. И в тот момент, когда руки-плети из снега уже смыкались над девой, металл вошел ей в живот и прядь, как живая, направила его слева направо и вверх. Крови не было. Были белые комки, вывалившиеся из чрева, и присыпанная снегом прощальная улыбка. Шум, шорохи и свист стали невыносимым гвалтом, и длинная фигура в метели задергалась, получив дважды мертвую добычу.