Читаем Некроманты полностью

Айван чувствовал, как отнимаются обмороженные руки, но схватил брата, лежавшего без чувств, и потащил к выходу из комнаты. Дверь за ними захлопнулась сама, но то, что произошедшее – реальность, сомнений не вызывало. Как и то, что не время успокаиваться: братья в глухой обороне. Превозмогая боль, старший дотащил младшего до гостиной, сунул руку в погасший камин и сажей оттуда нарисовал на лице брата иероглиф «молчание». Так он сам прятался пять лет и так надеялся спрятать его от нечисти. В темноте, молчании и ожидании жутких атакующих тварей провел Айван эту ночь. Как тогда, в детстве, они с братом снова прятались от чужого мира, почему-то решившего, что эти двое людей должны мучиться или стать его частью. «Брата я вам не отдам!» – решил Айван тогда, хоть и не знал, что конкретно делать. Сеппуку Аны смешало все его преставления о ней. «Главное – продержаться до утра» – лишь это точно знал Айван. Но ни шорохов, ни стонов, ни шагов за стенами он больше не слышал, хоть и напрягал слух, превозмогая все растущую боль в руках. Лишь когда рассвело за окном, Айван, измученный событиями ночи и тупой распирающей болью, провалился в сон.

А наутро начался новый виток кошмара. Братьев разбудил констебль. В саду их дома нашли труп молодой девушки. Предстояло разбирательство. Невероятная истина, очевидно, была непригодна к рассказу в век, когда в науку и паровые машины верят больше, чем в силу проклятия. Мишу шепотом велел брату молчать или говорить только по-японски, делая вид, что не понимает языка полиции и судей. Перемазанных сажей, раненых, их забрали в участок, приняв за бродяг и грабителей. Несколько дней они провели среди нищих, сумасшедших, проходимцев и бандитов, пока кто-то из старых друзей отца не заехал навестить их в давшем трещину доме и, встревожившись, не начал поиски.

Конечно, братья были оправданы и выпущены через некоторое время: труп девушки подвергся осмотру, и стало ясно, что она замерзла еще прошлой зимой, как минимум полгода назад, и хозяева усадьбы тут совсем ни при чем. Но Айван понимал, что значили все звенья в цепи событий вокруг их семьи, когда говорили «полгода». Понял ли Мишу? Неизвестно. Младшему просто стало неинтересно жить. Что его сломало – события страшной ночи или время с отребьем в тюрьме, или что-то еще, старший брат не понял до конца. Навалилось слишком много дел, непривычных для двух молодых джентльменов, которые, по сути, никогда не жили без прислуги, а в «проклятый дом с трещиной» никто не хотел идти. Китайская пожилая пара оказалась сговорчивей. С ними в дом пришел относительный порядок, хороший чай и опий. Мишу все чаще именно так проводил вечера: с трубкой китайского зелья на диване в гостиной. Сначала он оправдывался, объяснял что-то про лекарства, а потом просто улыбался:

– Оно не сделает хуже, чем есть. Брат, незаслуженное проклятье никогда к невиновному не пристанет. Это зелье лечит. Все лечит, что болит. Попробуй, твои руки тоже будут болеть меньше…

Неизвестно, сколько тянулось бы это тягостное прозябание, если бы однажды Айван не получил в спину камнем. Так бывает, человек терпит, терпит град неприятностей, приворовывающую прислугу, скудный обед, не слишком чистые одежды и комнаты, но все как-то терпимо. Нерешенные задачи все как-то откладывает на завтра, на потом, на «пока подождем» и «время лечит», на «можно жить и так» и «эта жизнь лишь тлен, и дух томится в ожидании освобождения», но однажды какой-то соседский мальчишка кинет тебе в спину камнем и убежит с хохотом, потому что ты для него – одноглазый калека; проходящий экипаж обдаст тебя грязью из канавы, а на тебе последние чистые брюки – и ты вдруг понимаешь: «Все! Дальше так продолжаться не может! Лучше не будет! Это конец». С Айваном так и случилось.

Забрызганный грязью, он вбежал в дом и, увидев, что Мишу продолжает грезить на диване в гостиной, в засаленном уже халате, когда старая Яи тут же, при нем, прячет в складки одежды серебряную табакерку, он словно очнулся.

– Мы уезжаем, сегодня же, собирай вещи, – крикнул он брату и властно протянул руку к служанке. – Положи на место то, что взяла.

Старуха подчинилась, положив табакерку в покрытую шрамами руку мужчины.

– Ошибка, это ошибка, все время ошибка, – пробормотала она, но в ее голосе не было ни извинения, ни смирения, ни испуга. – Нет, это ошибка, господин. Я все исправлять.

– Убирайся, пока я не вызвал полицию! – Айван уже не хотел ничего слушать. Надоело быть щепкой в потоке вод судьбы.

– Нельзя брать то, что не знаешь, как работает, – сказала китаянка и посмотрела на Айвана выжидающе, – будет еще хуже. И брать то, что не надо брать.

– Верно, – сказал он. – Потому ты уволена. А табакерку, так и быть, оставь себе как плату.

– Господин начинает понимать, – старуха поклонилась и ушла. Но Айвану надоело слушать всякий бред. Он решил действовать. И это была первая настоящая победа. Победа над разливающейся в доме серой тоской.