Милли еще не вступила на эту дорогу, всю в провалах. Она бродит там, где ошибка возможна. Потому что все ошибаются, Мамаз жив. Он дышит, где-то там. Милли придумывает волшебные заговоры. Она выкидывает тамале из сломанных грез и набивает их зароками. Если я целую неделю буду выпивать с утра по две пиалы молока, ты вернешься. Если доскачу на одной ноге до центра города, ты вернешься. Если в холодильнике на заправке останется два мятных фруктовых льда, ты вернешься. Один тебе, другой мне. Так ведь, Мамаз?

<p>7</p>

На первом крохотном мусульманском участке кладбища Бёрдтауна Водовичи смотрят, как двое незнакомцев опускают Алмаза в могилу. Не переглядываются. Когда случайно касаются друг друга, то отстраняются, извиняясь шепотом. Страдание отдаляет их друг от друга. Даже разделяет. Посторонний, проходя мимо, невольно замедлил бы шаг, глядя, как по-разному они держатся, как смотрят в высохшую даль. И невзирая на одинаковые строгие одежды из светлого льна, он скорее принял бы их за разрозненных певчих хора, чем за семью в трауре. Они настолько по-разному погружены в себя, что кажется, будто все скорбят по разным людям.

Деда с Тареком вразнобой повторяют шахаду:

«Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед – Посланник его».

И пока мирная грусть первого сталкивается с жаждой мщения второго, Петра стоит, сжимая губы. Аллах никак не помог ее мужу, ее братьям, ее сестрам. Где был он, когда убивали его народ? Чем занимался неделю назад, когда ее сын бился в агонии? Она выдерживает набожный взгляд имама Аслана. Хочет, чтобы тот усомнился в Его всемогуществе, чтобы почувствовал под ребром едкую рану. Имам отводит взгляд, сбивается, бормоча аяты. Стыдясь, он ищет сочувствия в младшей, отирает ее блестящий лоб. Но Милли не до чтения сур. Ее брат не в могиле. Алмаз не заточен в жалкие деревянные доски, от которых пахнет весной. Он никогда не пах цветами. А нюх ее ни разу не подводил.

Если Алмаз еще где-то, то возможности безграничны. Он может быть в этой короне, вырезанной из пачки ее любимой воздушной кукурузы. Или в этой божьей коровке на ее пальце. «Это ты, Мамаз?» – шепчет она хитро. И следит, как жучок летит на другой конец кладбища, к склону, где надгробия ползут вверх уступами. На самом высоком, вдалеке, стоит темнокожая девушка. С удивительным, до неприличия веселым выражением лица – оно совсем не подходит к стуку лопат, засыпающих землей могилу. За плечами у нее большой алый рюкзак, и каждый раз, когда она покачивается, теряя равновесие, из него сочится на камень красная струйка. Милли вспоминает слова мистера Адамса: «У Поплины походный рюкзак кровоточит». Кажется, только Милли замечает ее. Она правда была подругой Алмаза? Наверняка, раз пришла несмотря на это июльское кладбищенское пекло. Но почему она как будто улыбается? Милли хочется подойти к ней и расспросить, но она обещала вести себя как следует.

Начинается борьба. Если она побежит за Поплиной, то навлечет на себя гнев Деды. Но это мелочи по сравнению с теми сведениями, которые она сможет добыть. В ее лихорадочно работающем мозгу вспыхивает сюжет про наркокартель. Ее брат в костюме-тройке и гангстерской шляпе стоит напротив крестного отца Мафии. Жильцы закрывают ставни, улица пустеет. Бандитский вестерн. Дуэль на площади Сен-Бейтс. Солнце обжигает пальцы на револьверах. Бах! Бах! Алмаз проиграл. Если Поплина – дочь бандита, смерть ее брата понятна; чистая, красивая месть, какой теперь не бывает. Милли могла бы грустить, будь в этой трагедии геройство, объясни ей кто-нибудь, как и почему. Но непонимание стоит плотиной. Слезам мешает стая вышедших на охоту хищников, и безвыходное возбуждение не дает ни есть, ни спать, ни принять нестерпимое. Потому что, несмотря на объявление о поиске свидетелей, Бёрдтаунская газета сообщала этим утром, что у шерифа нет ни малейших зацепок. «Ну конечно! Алмаз был один-одинешенек, когда его убили», – прокомментировал Тарек и разорвал газету. Но Милли осточертели горькие замечания Водовичей. Говорить мало. Нужно найти объяснение этим двум выстрелам. Она не может похоронить убитого брата, не узнав, кто убийца. Именно поэтому она бросается бегом к той девушке.

Вопреки ее опасениям, ни Деда, ни мама не пытаются ее удержать. Бегство – ерунда, по сравнению с тем, чего они навидались во время войны. Веселая мать с мертвым ребенком на руках, вдовец, одетый в платье жены. Горе не знает условностей. Перед лицом смерти оно плюет на все. Если ему надо отвернуться от могилы старшего брата, оно так и сделает. Без толку пытаться понять то, на что решается сознание, спасаясь от ужаса. Если, чтобы облегчить сердце, перепачканным кедам нужно давить и топтать толпы мертвецов, пускай. «Моjа мала делает, что может», – шепчет Деда ругнувшемуся по-боснийски Тареку. «Лишь бы ожила, когда остановится», – надеется Петра, даже не взглянув на дочь, удирающую между могил.