Читаем Кровавый передел полностью

С проклятиями и тумаками меня попросили из уютного автогнездышка. Когда меня просят так убедительно, я стараюсь адекватно реагировать на просьбы трудящихся… Такая вот у меня причуда.

А дождь действительно был ой-ей-е! Холодный, жесткий, будто из жести. Такой дождь опасен для здоровья, это правда. Мне же он в радость и привычку. Почему? Хозяин зоны гнал отряды в тайгу, где от бесконечной мороси деревья набухали, как губка. Мы рубили их и отправляли в леспромхоз на весы. От воды деревья утяжелялись вдвое, и план перевыполнялся, естественно, втрое. Хозяину звездочки на погоны, офицерам фанфары, а нам чифирь, баланда из колхозной коровы и концерт художественной самодеятельности. Такие маленькие радости не забываются. И привычка к дождику порой выручает от секиры, занесенной над головой, если выражаться красивыми образами художественной самодеятельности.

Итак, я выбрался под отечественный дождь. Отсчет пошел. Раз громила-гризли по левую руку от меня. (У него короткоствольный «узи» производства Израиля.)

Два — в трех шагах справа от меня громила-кактус с нашим надежным АКМ.

Три — водитель прячется за размытым лобовым стеклом; он хорошо устроился, над ним не каплет.

Четыре — я и горилла-гризли уже у колодца. Мокрые скользкие бревна…

Пять — я наклоняюсь. Холодное дыхание колодца. Тяну руку в нижнюю расщелину. Там, сколько я себя помню, лежала подкова. Обыкновенная, металлическая подкова. На счастье. Отец верил в приметы.

Шесть — мой враг тоже склонился вслед за мной. Он первым мечтает узреть алмазные блестки.

Семь — вопль водителя; он, кажется, открыл дверцу и орет дурным командным голосом, скоро ли мы обалмазимся.

Восемь — резким движением втыкаю подкову в удобные для этого глазницы врага.

Девять — короткой очередью еврейского автомата срезаю с планеты ещё одного врага.

Десять — переворот-бросок через плечо, и финка, спрятанная мной у башмака, впивается в лодыжку водителя-дурака.

Одиннадцать — враг, который нужен мне живым, выпадает из машины и визжит от боли. Ударом ноги в голову я заставляю его на время замолчать. И подумать, как ему жить дальше. На его месте я бы радовался такому развитию событий: он ещё жив, а его приятели наоборот… отмучились, грешники… Один лежит у колодца с подковой во лбу. Второй — у сарая с пулями тоже во лбу.

Все! Отсчет закончился. Можно вздохнуть с облегчением. И вдруг из глубины сарая нерешительно и жалко тявкнула какая-то живая душа. Конечно же, я струхнул. К счастью, это был не человек, вооруженный базукой. Собака. Пес. По прозвищу Тузик. Он тянулся из темноты. Я ругнулся, мол, что ж ты, шкура, меня не защищаешь?.. Тузик заскулил в ответ, мол, в такую погоду и так далее. Я его понял и простил. И даже накормил тушенкой. Правда, вначале пришлось заниматься уборкой двора от покойников. Я не хотел, чтобы кто-то поганил мою землю, и поэтому затолкал трупы в багажник колымаги. Ехали на свадьбу, как говорится, а угодили на поминки. По себе. Поверженного водителя я затащил на веранду. Он очень страдал — я перевязал ему ногу. Не люблю страданий ближнего, это моя слабость.

В доме же был разгром. Будто по комнатам прошел смерч. Мне сказали правду: такое безобразие можно оставить только после поисков алмазных брюликов. Как же эта мелкая свора вышла сюда и на меня? Единственный вопрос, на который у меня не было ответа.

Я кормил пса и задавал вопросы. Человеку, отдыхающему после столь развлекательного и неожиданного шоу-представления. Вид у него был, надо признаться, неважный. И я его понимал, это по самочувствию совсем не то, когда не ты, а тебя бьют. Водитель был шестеркой-шестеренкой и поэтому не утруждал себя знаниями об окружающем мире. Главное для меня — он знал штаб-квартиру, где находился некий Рафик, руководящий непосредственным захватом Лики.

Я предупредил, что меня лучше не нервировать, а то можно последовать в багажник. Место там ещё есть. Водитель меня понял и был обходителен и аккуратен. Он позвонил в штаб-квартиру и сообщил радостную весть: алмаз есть и скоро прибудет.

— А как мужик? — спросили его. — Хлопнули? (Мужик — это я.)

— Да, — ответил водитель и был прав, что так ответил. Я за это его похвалил и хотел угостить тушенкой. Увы, Тузик сожрал все. Даже банку-жестянку. (Это я, разумеется, шучу, нервничаю и шучу не слишком удачно.)

Потом я нашел в развале старую, но ещё крепкую куртку отца. Из телячьей кожи. Моя же промокла и была в липкой грязи. Веселые кульбиты по смородинским лужам привели её в негодность. Я отбросил её в угол веранды и потащил водителя, как неудобный мебельный предмет, к автомобилю. Уложив его на заднее сиденье и привязав две руки к одной ноге для его же душевного равновесия, я попрощался с Тузиком. Собака все понимала, лизнула шершавым языком мою щеку и потрусила в сарай. Охранять строение.

Интересно, где был пес, когда громилы ломали все в доме? И снова возникает все тот же вопрос: как свора высветила меня и смородинскую фазенду? Кто меня предал? Кто этот ху? — как любят выражаться современные политики. О, дайте-дайте мне этого ху, и я сделаю из него полноценного идиота.