Читаем Избранное полностью

Такой же заброшенный сад.

* * *

“Ну и ладно”, — говорю.

“Всё прекрасно”, — говорю.

Если что, так позвоните

где-то ближе к декабрю.

“Нет. Обид в помине нет” —

“Понимаю, что фуршет,

только ехать к вам под вечер —

Купчино не ближний свет”.

“Да и мы вам не близки.

Мы ведь около реки”.

“Говорите — у канала”.

“Ну. Какие пустяки”.

* * *

Ты посмотри — слетаются снега

На мир, усыпанный листвою.

Покрыты коркой ледяною

Река, протока. Только мы с тобою

Ещё припоминаем берега,

Где суша, где вода.

Не проще ли забыть?

Тебя, возможно, и страшит непостоянство

Отпущенного Господом пространства,

А я устал

Бояться новой жизни, новой смерти.

Мне весело смотреть, как вертит

Снежинки ветер. Вот начало и финал

Их жизни. А моя течёт,

Перегоняя время,

Сквозь будущее.

Прошлое не в счёт.

Его и нет.

Не вглядывайся в темень,

Во мрак нечеловечьего жилья.

Не слушай сумрачное эхо

Всё легче путь.

Всё глубже колея.

Уже и на обочину не съехать.

Не плачь.

Ну что ты, милая моя.

Смерть этой жизни не помеха.

Не плачь.

Пустое.

* * *

Заснуть в Европе. В Азии проснуться,

на полке с боку на бок повернуться,

вновь задремать под мелкий перестук

на жёсткой, вдвое сложенной подушке.

Очнуться от жары. Увидеть вдруг

верблюдов, землю в трещинах, не слишком

заманчивый пейзаж в своём окне

и ощутить, что ты в другой стране.

Вагон полупустой. Проводника

узбека не видать. И поезд вроде

плетётся много тише. И не сходит

никто на редких станциях. Тоска.

Жара и пыль. Так вот она пустыня.

Где жёлтые барханы? Где песок?

До Самарканда сутки с половиной.

Я обошёл вагон и снова лёг.

И вечер незаметно наступил,

а с ним и долгожданная прохлада.

Соседи по купе играли в нарды.

Стук кубиков меня и разбудил.

Стук шашек. Непонятный разговор…

Я вышел покурить в гремящий тамбур

и там, при свете пляшущем и слабом,

неспешно разминая “Беломор”,

вдруг ощутил, насколько одинок,

затерян в этом времени. Оно

стояло в виде звёзд над гулкой бездной,

над этою дорогою железной,

растягивая ночи полотно,

и было неподвижно. Я искал

какой-нибудь предмет в окрестном мраке,

знамение. Но мир был одинаков

и ничего уже не предвещал.

В нём зарождались песни здешних мест —

протяжность, монотонность, заунывность,

безвыходность. “Так вот она — Пустыня”, —

я снова с удивленьем произнёс,

и двери распахнул, и видеть мог —

соседний путь змеился возле ног.

Чего тогда ждала моя душа?

В какую заглянуть мечтала бездну?

Я, заспанную память тормоша,

ищу ответ и вижу — бесполезно.

И остаётся веровать, что жив

способностью испытывать порыв

отчаянья, и безотчётный страх

пред Вечностью, мерцающей впотьмах.

* * *

Прощай. Будь проклят твой февраль.

Достать чернил и в слёзы,

невольно укрупняя даль

бракоразводной прозы,

переходя из света в тень,

уже преддверье мрака,

в день смерти Пушкина и в день

рожденья Пастернака.

Прощай, любимая, и так

мы слишком долго были

близки. Сквозь влажный полумрак,

где мрамором светились

изгибы рук твоих и плеч,

пройду как Летним садом.

Ни первых, ни последних встреч

мне от тебя не надо.

Прощай. Будь проклят город твой,

продажный и спесивый.

По горло сыт твоей Москвой

чиновной, праздной, лживой.

Зачем с тобою под венец

я шёл? И сам не знаю

Сюда я больше не ездец.

Пиздец, моя родная!

* * *

Море моё шумело, пело.

И в глубине, давя перепонки,

море мной обладать хотело.

Впрочем, зачем ему мёртвое тело?

И отступало, вволю натешась,

и выползал я на грубый берег,

этой солёной водой наевшись.

Мне никогда не открыть Америк.

Даже какого-нибудь пролива

между забытыми островами

я не открою. И карт красивых

не нарисую. И сквозь цунами

не проплыву, Хейердалу равный.

И не варяг я по самой сути.

Просто стою под луной кровавой

у океана на перепутье.

* * *

Я доволен своею судьбой

и уже никуда не уеду.

Это я, а не кто-то другой,

от машины буксующей шёл к буровой

по рубчатому мёрзлому следу.

Это я до рассвета смотрел

на костёр, полыхающий жарко,

и меня, а не вас в эту ночь обогрел

грязный ватник, пропахший соляркой.

А потом, когда дизель умолк,

это я различил на рассвете,

как спокойно светлеет Восток

сквозь густые еловые ветви.

Оглядишься — уже не до сна.

Белым холодом дышит природа.

И такая вокруг тишина,

и простор, и покой, и свобода.

* * *

Валере Грубину

На лице моём улыбка,

кружка светится в руке.

Сердце бедное, как рыбка,

бултыхается в пивке.

Возрождённая из пены,

оживая не спеша,

молодеет постепенно

алкогольная душа.

После жизни, после смерти

буду я незнамо где —

в тополиной круговерти,

в зацветающей воде,

в этом небе голубином,

в этой почве. А пока —

хорошо напиться пива

на Обводном у ларька.

* * *

Всё бежит и бежит вдоль воды одуревший трамвай

и соседка глядит, заслоняясь от солнца ладошкой,

на Обводный канал. Вот и дом о шести головах,

где брандмауэр жёлтый пробит одиноким окошком.

Вот и двор беспризорный. Заборы снесли и сейчас

здесь собачья площадка. А впрочем, не знаю. Ни разу

за последнее время здесь не был. Держу про запас

бесполезную память. Наверно, её метастазы

вездесущи, и город, точней, его мёртвый каркас

оседает, ветшает. Каким-то он будет без нас?

Равнодушным? Чужим? Возвратишься назад — ужаснёт,

как щербатый проспект ужасает вставными домами…

А трамвай всё бежит, и весеннее солнце печёт

сквозь огромные стёкла в сплошной алюминиевой раме.

* * *