Читаем Избранное полностью

Слишком непрочен спасительный круг,

красным свинцом наливаются веки.

Птичье круженье, как росчерк судьбы,

к горлу подступит голодная рвота,

но, отогревшись у ржавой трубы

вновь разрешаешь проблему полёта.

Только не проще ли всё позабыть,

если и злость убывает куда-то?

Этому городу некуда плыть.

Эта планета не так уж поката.

Кто мне подскажет, чего я искал?

Выхода? Счастья? Покоя? Излёта?

Всё что копилось, – уже растерял, -

слишком заносит на всех поворотах.

Что за империя, что за страна?

Что за размер не уводит от смысла?..

В силу вступают огромные числа –

кружат и кружат.

И цель не ясна.

4.

Стеченье суетных недель

И, как итог, - за всё в ответе

стихи – не средство и не цель,

но способ жить на этом свете,

во тьме, в ночи, когда строка

уже тускнеет на изломе

и страшен вид черновика,

и надоело в “мёртвом доме”

гадать кто прав, кто виноват.

Глупее не было вопроса.

Неужто вывезет талант,

Когда положишь под колёса?

Ведь можно всё переиграть…

Но мне судьбу не выбирать –

уж чем богата, тем и рада.

Какой тут выбор?

Что за бред?

Его и не было,

и нет,

и быть не может

И не надо.

* * *

Благословляю всё, что скоротечно.

Страшнее смерти разве только вечность –

избави Бог от этаких чудес.

Уходит жизнь по замкнутому кругу.

Секунды набегают друг на друга

и нет зазора – времени в обрез.

Я презирал дотошность циферблата.

Всё впереди. Но вот – круглеют даты.

Нам говорят – Виновник торжества.

А виновато, в сущности, лишь время,

которое рифмуется как бремя,

но не с любой строкой, а только с теми,

в которых даже музыка мертва.

Вот так – стихи. Я знаю их повадки:

берёт строка за горло мёртвой хваткой,

и не поможет вычурнейший слог,

коль все другие блёкнут, словно тени,

и, как актёр, стоишь на шаткой сцене,

бубня один и тот же монолог.

Быть иль не быть?

Зияет неудача.

Я просто жестом мысли обозначу.

Позорный прочерк… Забежав вперёд,

нарушив связь концовки и начала,

как их связать? И стоит ли? Пожалуй –

Другая тема. Эта подождёт.

Вот так. Произнесёшь – Другая тема.

Но те же и рифмовка, и система

инако мыслить. Каждое звено

цепляется надёжно друг за друга.

И всё опять – по замкнутому кругу.

Неужто же другого не дано?

Ночь глубока, но в комнате светлеет,

кусочек неба медленно светлее

и первый снег ложится на дома.

Я подхожу к окну – Какая свежесть!

Я говорю – Куда Вы, Ваша Светлость,

Высочество, Величество, Зима?

Кружится снег, и лист последний кружит,

кружится мысль стремительней и уже.

Мне в этот миг заметней кривизна

падения, движения, полёта…

Идёт необратимая работа,

которая возможно, не нужна.

………………………………………………………

………………………………………………………

Мимо двери и прочь.

В переулке всё тише, всё глуше шаги незнакомца.

Петербургская ночь

белым крестиком вышита. Где, ты последнее солнце?

Наши тени густеют.

Восток поглотил наши стоны.

Грязь подмёрзла, глаза стекленеют.

Мы впаяны в лёд.

Кто пробьёт

эту землю насквозь своим телом?

Наши судьбы помечены и перечёркнуты мелом.

Коротульки

* * *

Бродит дворник по двору,

лом приварен к топору,

хмуро скалывает лёд.

Март.

2003-й год.

* * *

На люке, возле теплотрассы

лежит облезлая собака.

А повезло же ей однако –

ни шкуры у неё, ни мяса.

Другие, поприличней шавки,

давно пошли на фарш и шапки.

* * *

Я в детстве думал – Минск стоит у моря.

Слова “эсминец”, “мичман”, “миноносец”

мне представлялись однокоренными.

Увы, - отсюда моря не видать.

Флот Лукашенко меньше флота Кучмы…

* * *

Япония остров. На нём проживают японцы.

Настолько там мелкий народ, что стихи у них –

“хокку” и “танки”.

В России есть танки, но хокку пока не привились.

* * *

В компьютере файлы зависли,

но я даже этому рад, -

перо продолжение мысли,

а клавиши бьют наугад –

по сектору и по квадрату,

как “Град” по бандитской Чечне.

Любое неточное слово

Стихи – они тоже расплата,

но этот разброс не по мне.

Ветшающей жизни основа

мерцает в ночи на просвет.

все прочие сводит на нет.

И все же поблажки не требуй,

пред Господом, падая ниц

в февральское рыхлое небо,

изрытое стаями птиц.

Едины и время и место, -

со сценой смыкается зал.

Бездонная яма оркестра

ревёт, заглушая финал,

но всё же берёт за живое,

уже отметая слова,

и всё, что казалось игрою,

свои предъявляет права.

Пойми – ремесло бутафора

нисколько не хуже других.

Картон – долговечней фарфора,

И розы – поблекнут не скоро –

Они достоверней живых.

Комедия, фарс или драма, -

Меняется лишь антураж.

Недаром, снимая рекламу,

не фрукты берут, а муляж.

Средь падуг, кулис, декораций,

софитов и прочей муры –

удобней не быть, а казаться,

скрывая себя до поры,

когда, усмехнувшись неловко,

не взгляды, вбирая, а тьму,

рискнёшь полететь без страховки,

доверясь себе самому.

* * *

Над морем склоняются звёзды,

пытаясь в себя заглянуть.

А воздух…

Зачем этот воздух –

живая плебейская муть?

Зачем эта дрожь и мерцанье?

Но дышит упрямая плоть.

Зерцало к устам мирозданья

с надеждой подносит Господь.

Музыка даруется свыше,

строка обретает размер,

когда ты способен услышать

хрустальное пение сфер.

Вибрирует жизни основа

и краски поют на холсте,

и всё это – слово. А слово

не может звучать в пустоте.

* * *

Время течёт с ускорением в тех местах,

где населенье плотней, чем ядро сверхновой,

то есть, спрессовано городом не на страх,

а на совесть и к взрыву вполне готово.

Время - еле движется в деревнях –