Читаем Избранное полностью

Здесь, куда ни плюнешь — барак да зона,

здесь язык богат корнями, но крона

поражает скудостью лексикона

и кирзу нельзя отличить от Керзона.

Здесь пространства меряют на парсеки,

здесь нельзя купить аспирин в аптеке,

здесь забыли путь из варягов в греки

и леса вырубают вдоль рек, а реки,

высыхая, мелеют от лесосплава.

Здесь любая слава — дурная слава,

здесь нельзя налево, нельзя направо,

но и в центре тоже грозит расправа.

Здесь любви платонической или плотской

не бывает. Её заменили скотской.

“Всё не так, ребята!” — хрипит Высоцкий.

Здесь каким-то чудом родился Бродский.

* * *

Всё вернулось на круги своя,

наполняясь пространством и светом.

Что ж не чувствую разницы я

между Ветхим и Новым Заветом?

Я и рад бы войти в “Интернет”

или Бродского петь по-латыни,

только нет во мне этого. Нет

до сих пор, и не будет отныне,

потому что последний мой лист

отшумел и чернеет по краю.

Потому что всю прежнюю жизнь

я с улыбкой уже вспоминаю.

* * *

Раскрывая глаза в солёной воде,

промывая, за неимением слёз,

этой мутной влагой, видишь везде

только муть и взвесь, и нельзя всерьёз

уповать на прозрачность. Вообще нельзя

ни на что уповать, ибо застит взор

эта муть и грязь, и нужна слеза

или море, чтоб смыть надоевший вздор.

Раскрывая глаза, рискуя прозреть,

здесь читай — “ослепнуть, как Гомер”,

понимаешь, что жизнь — это та же смерть,

но с обратным знаком. Хлябь и твердь

разделить ещё можно, но в небесах

всё едино. Стоит ли различать

первородный грех и смертельный страх,

чтобы время жизни качнулось вспять.

* * *

В матовых сумерках Летнего сада

неразличимы проталины веток.

Мне ничего в этой жизни не надо, —

даже спасительной лжи напоследок.

Если и грустен, так это лишь с виду.

Просто порой подбирается к горлу

глупый комок запоздалой обиды.

Вот и гитару любимую спёрли,

вот и зарплату опять задержали,

трубы текут, телефон отключили

за неуплату, и вздорожали

сферы услуг. Не услуги и были.

* * *

В море ночует птица.

Клонится день к закату.

Что ж мне опять не спится,

словно больничной ватой

разум мой обложили,

чтоб не метался сонный.

Как же мы прежде жили

в этом аду укромном?

Денег не накопили.

Счастье порастеряли.

Сколько на книгах пыли, —

словно в душе печали.

Видно и впрямь жестока

эта земная доля.

Бог с ним, что одиноко,

лишь бы опять в неволю.

* * *

Я где-то прочитал, что человек

из лабиринта выбраться на волю

способен, лишь придерживаясь свято

одной стены. Тогда, в конце концов,

он выйдет, как Тезей, на свежий воздух

к высоким звёздам, морю, кораблю…

Жаль, я всю жизнь мечусь и не внимаю

чужим советам. Впору поумнеть,

остепениться… Вот недавно встретил

приятеля в Таврическом, и он,

не видевший меня считай лет двадцать,

пытался разузнать, как поживаю.

Что ж — врать пришлось, придумать на ходу

карьеру журналиста, жизнь в Москве,

престижный брак с художницей… Что, кстати,

и правда было некогда со мной,

но только вперемешку. Для чего

я врал, как будто снова примеряя

иную жизнь, которая тесна?

И море знает, почему шумит,

и небо знает, для чего бездонно,

и ни одна звезда не говорит,

но мы их окликаем поимённо.

Вот Сириус, вот Марс, а вот Венера.

Произношу нелепые слова.

Ни разу звёзд живьём на небосфере

не наблюдал. Лишь в юности, когда

расслабиться ходили в планетарий.

По небу звёздному идёт прогулка,

темно и тихо — мы портвейном булькаем.

Скользит над нами звёздная указка…

О, женщина, экскурсовод по звёздам,

жива ли ты?

И жив ли звёздный мир?

* * *

Наглая, подлая, пьяная,

лживая в покаянии,

что ж ты хитришь, страна моя?

Всё из-за подаяния?

Ну а своё? Раскрадено?

Иль за гроши распродано?

Так ведь и сдохнешь, гадина,

бедная моя Родина.

Храма ворота заперты.

Впору пройти сторонкою.

Что ж я стою у паперти,

мелочь в кармане комкаю?

Что ж я гляжу с надеждою

в это лицо испитое,

силясь припомнить прежнее,

давнее, позабытое?

* * *

Переболела моя душа,

перетерпела, перестрадала.

Да и не стоили ни гроша

прежней поэзии причиндалы.

Словно старьёвщик, бредёт поэт,

под лопухами шурует палкой.

Что ни стихи — толчея примет —

смесь антикварной лавки и свалки,

или метафор крутой замес…

Да неужели не отстоится

смутного времени злая взвесь

в полупохмельных глазах провидца?

* * *

Камень и дерево. Только не нужно железа,

этой торчащей наружу витой арматуры,

ржавчины этой не нужно, архитектуры

сплошь напряжённой. Напоминают протезы

эти строения, напрочь лишённые смысла,

даже и в массе своей — инородное тело.

Пара ободранных сосенок здесь уцелела

да одуванчик торчит из земли с укоризной.

В слое культурном, который оставим потомкам,

что ты найдёшь, археолог? У каждого дома

груду бутылочных пробок? Зелёным осколкам

счёт потеряют, копая у стен гастронома.

Однообразие — вот нашей жизни примета.

Не летописец, нам этого даром не надо,

а самописец бесстрастный всё чертит и чертит

ровную линию смерти — ни взлёта, ни спада.

* * *

Утро моё седое —

Здравствуй!

Пора проститься.

Тёплой морской золою

горло полощет птица.

Тут бы и стать собою,

молча обнять подругу.

Солнце над головою

встало, пошло по кругу.

Тут бы и перестроить

клин журавлиный взглядом…

Только для нас с тобою

даже и лжи не надо.

* * *

Я пытался жить, теребил судьбу по старинке,

расплетая нить, первозданным любуясь цветом.

Не скопил в глазу ни одной золотой соринки,