В начале времен проблема соблазнения не ставилась. Чего ради Адам трудился бы, обольщая единственную существующую в мире жену — свою? Когда же возникла необходимость соблазнять своего партнера? Не правда ли, все пошло от Евы, вечной соблазнительницы? Ведь она, предложив мужу откусить яблочка, тем самым изобрела прием прельщения подарком. И хотя сюжет подобного рода, по сути, не может быть предметом исторического рассмотрения, но и размашисто отмести его исследователь в данном случае не вправе.

<p>ОБРАЗ ДЕЙСТВИЯ, ИДУЩИЙ ОТ ЖИВОТНОЙ ПРИРОДЫ?</p>

В противоположность повествованиям о супружестве или любви (эти темы присутствуют в древнейших текстах всех цивилизаций) письменное изображение амурных побед почетом, видимо, не пользовалось. Может быть, первобытный человек не ведал иных подходов, кроме похищения и изнасилования? Чтобы разобраться в этом, стоит приглядеться к поведению животных или так называемых примитивных племен, в ходе торопливой ассимиляции усвоивших много общих мест, но не исторически осмысленных истин.

Вот свидетельство подобной попытки истолковать «историю женщины»: «В доисторические времена мужчина, этакий зверь во время гона, силой овладевал одной или несколькими женщинами по мере того, как испытывал естественную потребность в удовлетворении своих инстинктов самца. В ту пору, если в семье было несколько братьев, старший женился за всех, и, естественно, жена переходила с одного ложа на другое — каждый брат пользовался ею в свой черед! Невест добывали путем похищения. Самые сильные мужчины отправлялись поохотиться… на женщин», — пишет один из исследователей. Вспомним, однако, что «в ту пору» человек еще не изобрел письменности: есть от чего прийти в изумление перед лицом столь определенных утверждений, неведомо на чем основанных!

Подобного рода клише могут нас интересовать в основном потому, что являются характерной приметой эпохи, усвоившей эти понятия не иначе как сообразно собственному умонастроению. Так, Мишле, исполненный веры в любовь как силу природы, вспоминает байку о зяблике, который вместе со своими птенцами добровольно умирает из-за того, что подруга погибла. Но этот романтик, только что сочетавшийся вторым браком с девушкой, которую боготворит, интерпретирует, условно выражаясь, «факты» по своему произволу. А к примеру, Энгельс, прирожденный теоретик, решившийся написать книгу о происхождении семьи, как дополнение к «Капиталу» Маркса, в доисторическую полигамию верит… возможно, потому, что ищет оправдания собственному двоеженству, он ведь сожительствовал с двумя сестрами сразу.

Дарвин, а вслед за ним и большинство этологов в целом склонны все любовные домогательства как у животных, так и у человека сводить к биологической конкуренции. Замечено, что некоторые птицы и даже насекомые в период брачных игр делают самкам подарки. Затем ли, чтобы склонить самку к совокуплению, побудить ее продлить этот акт (на то время, пока она пожирает съедобное подношение), подкинуть питательных веществ для развития оплодотворенного яйца или, может статься, для того, чтобы избежать каннибальской реакции самки, которая может обернуться против оплодотворившего самца? Наблюдения налицо, но как их интерпретировать, это еще вопрос. Хотя, что бы там ни было, собственно обольщения во всем этом маловато.

Вместе с тем дарвинизм открыл новые перспективы. Прозаическое истолкование сексуального поведения не всегда представляется возможным. Рога у семейства оленьих — очевидная помеха в «борьбе за выживание», их наличие можно объяснить, только признав это украшение атрибутом сексуального соперничества, «как пышные наряды рыцарей дней былых» (Дарвин). К внутриполовому соперничеству между самцами прибавляется борьба полов — усилия самца испытать на самке свою привлекательность, что и определяет успех любовной осады. На протяжении последнего столетия стало привычным видеть в куртуазной любви не что иное, как цивилизованную форму распускания павлиньего хвоста. Именно на этой трактовке строится фильм «Скупой» (1980), где Луи де Фюнес поистине демонстрирует павлиний хвост, стремясь соблазнить Марианну.

С наступлением сексуальной свободы проблема, казалось, была осмыслена: у человека доисторического стремление обольщать опиралось лишь на «рудиментарный инстинкт», «настоятельную биологическую потребность» плотского соития. Рыба колюшка, чье поведение описал психоаналитик Жак Лакан, удостоилась своего звездного часа. Таким образом, понимание любовной стратегии должно было свестись к эволюции брачных игр зверей, основанных на чисто сексуальных стимулах, к уклончивому завлечению посредством вторичных сигналов. Мы больше не можем, подобно бабуинам, реагировать «на весьма оголенные, распухшие, ярко окрашенные задницы» наших партнерш. «Переход к прямохождению, а затем и к набедренным повязкам лишил наших пращуров этого зримого источника вульво-ягодичной информации, — пишет Патрик Лемуан. — Ради компенсации пришлось перенести транслятор посыла с зада на перед — выдумать бюстгальтеры, декольте».