Сравнение поверхностное, здесь налицо упрощение. Во-первых, потому, что вторичные, символические сигналы существуют и в мире животных. Œnanthe leucura — маленькая птичка, весящая всего сорок граммов, но самец за брачный сезон способен перетащить до десяти килограммов камней, только чтобы произвести впечатление на самку. Во-вторых, посредством одних лишь туманных аналогий связь явлений не может быть доказана, здесь потребны иные средства. Разумеется, занимательно обнаруживать сходство отдельных элементов любовной стратегии человека и некоторых разновидностей животных: пышность брачного оперения, подарки, притворное бегство, поцелуи (в старину о целовании взасос говорили: «more columbino», «по-голубиному»). Но было бы рискованно делать поспешные выводы из подобных совпадений.

<p>ПОХИЩЕНИЕ И ИЗНАСИЛОВАНИЕ — МИФОЛОГИЯ КАДРЕЖА</p>

Но есть другой способ выяснить, каковы были допотопные практики этого рода: обратиться к мифологии, призванной закреплять атавистические традиции. Сложность здесь в том, что мы имеем дело с редакциями, зачастую не столь уж давними, а следовательно, с искажениями, допущенными согласно представлениям позднейших эпох. Это мешает воссоздать ментальность, некогда отраженную в оригинале. Мифология — запечатленная традиция, следовательно, она имеет исторический смысл, но относится он ко времени, когда миф был записан. Впрочем, и такое приближение к прошлому по-своему драгоценно. Любовное завоевание здесь ограничивается действиями насильственными: похищением (ведущим к длительной связи, к браку) и собственно насилием, то есть связью мимолетной.

Всем без исключения примитивным культурам, оказавшим влияние на становление нашей, свойственна эта первобытная жестокость. У Зевса для сближения со смертной не было иного способа, кроме метаморфозы; и достаточно вспомнить, сколь нестерпимое обличье он мог принять, чтобы весьма серьезно усомниться в заманчивости его любовных притязаний. Аполлон, даром что слывет прекраснейшим из богов, настолько не дает себе труда заслужить благосклонность красавицы, что она в свой черед предпочитает превратиться в дерево, лишь бы избежать его объятий. Сам Эрос — вот уж кто не мог сомневаться в своей способности возбуждать любовь! — и тот не потрудился обольстить Психею, а попросту похитил ее, лишив возможности даже лицезреть его стати при свете дня. Совершенно ясно, что греки не видели необходимости в том, чтобы нравиться своим женщинам.

Границы между тем, что мы считаем терпимым или морально предосудительным, разумеется, не вполне совпадают с представлениями древних об этих вещах. Похищение женщины из дома мужчины, ее отца или мужа, каралось смертью; обольщение осуждалось лишь в том случае, если сопровождалось насилием. Поэтому боги, не считая редких исключений, не отнимают женщин у их мужей и отцов, а их соитие со смертными, плодом коего становится славное потомство, приносит семействам честь, которой можно хвалиться. Этого довольно, чтобы оправдать их образ действия в контексте культуры, осуждающей похищение и соблазнение.

Похищение зачастую является актом, от которого берет начало династия. Геродот видит здесь источник войн между греками и варварами: в ответ на похищение Ио финикийцами афиняне умыкают из Колхиды царевну Медею, а троянец Парис чувствует себя вправе похитить Елену из Спарты! В Библии люди из колена Вениаминова, чьи жены были истреблены, восстанавливают свои семьи, захватив девиц Силомских, разумеется, при полном одобрении других колен Израилевых (Суд. 21, 19–21). Но в римской истории самое известное событие такого рода — похищение сабинянок. Когда римляне воздвигли свою примитивную крепость, женщин с ними не было. У грабителей и изгнанников, что в ней поселились, не было ни малейшей надежды сосватать себе невест в окрестных селениях. Соревнования, затеянные ими, послужили лишь для того, чтобы под этим предлогом захватить жен и дев сабинянских. Память об этом отпечаталась в римском праве в форме теоретического признания допустимости брака посредством умыкания; при всем том ни одна античная цивилизация не продвинулась сколько-нибудь в допущении, что согласие женщины тоже желательно.

Другие примеры впечатляют еще сильнее. Давидово потомство (для евреев — род мессии, для христиан — Иисуса) берет свое начало от умыкания Вирсавии, которое менее всего можно назвать рыцарским. Давид, пленившись ее красотой, просто-напросто отправил к ней своих посланцев, чтобы захватили ее, а от мужа поспешил избавиться, послав его сражаться в первых рядах войска. Сыну Давида и Вирсавии Соломону предстояло унаследовать царство. Заметим, что герцоги Нормандские и графы Фландрские, сыгравшие заметную роль в истории Запада, — династии подобного же происхождения: любопытная преемственность, связывающая исторические факты с мифологическими сюжетами.