Читаем Иерихон полностью

— Откуда такое богатство? — изумился Юлиус.

— Во-первых, — назидательно произнёс Фестус, — зимняя одежда у меня живёт дольше, чем у некоторых. Во-вторых, я осознаю, что не отличаюсь крепким здоровьем, и требования к портным выдвигаю на основе сделанных выводов.

Кампари и Пау нервно переглянулись.

— Цвет мокрого бетона, конечно, — пожал плечами Фестус, когда командора засунули в его плащ. — Но в нечеловеческих условиях о красоте уже не думаешь.

Он явно скромничал: «цвет мокрого бетона» прекрасно сочетался с его белокурыми локонами и голубыми глазами.

— А ещё к моей одежде не пришивают эполеты, — будто невзначай обронил хозяин квартиры. — Вас издалека идентифицируют по знакам отличия и по знаменитым приметам, типа волос. А кто знает вас в лицо? Определённо не вся Агломерация. Носите на здоровье, хоть до марта. Только не наседайте на попутчиков с разговорами — за копателя картошки всё равно не сойдёте. Разумней свернуться в углу вагона и притвориться спящим. Можно такого о себе наслушаться!

И Кампари наслушался до изумления. Хотя мог прикладывать меньше усилий: летний разнос на тему «Сотня удалённых в месяц — неужели об этом не сплетничают?» произвёл на отряд неизгладимое впечатление.

Молодые люди начинали топорно, но за несколько месяцев слух и зрение обострились: они с первого взгляда определяли профессию, строили сложные цепочки знакомств, учились молчать или вовремя вставлять реплику, изображать любопытство или равнодушие, не спорить, а поддакивать.

Командор гордился своим отрядом, Кампари сочувствовал им, превратившим даже утренние встречи в инструмент взаимодействия с Агломерацией. Командор понимал, что метаморфоза неизбежна, Кампари скучал по безответственным шалопаям.

Домашние встречи проходили на подъёме: компания дышала мечтами. Всерьёз Кампари обсуждал туманное будущее с Фестусом, в кабинете, и от этих диалогов раскалывалась голова и портилось настроение.

— Пусть граждане довольствуются малым! Пусть вообще не включают голову! Какая часть мозга отвечает за воображение? Отрезать её при рождении! Пусть едят, что дают, спят по часам, и работают семь дней в неделю! — командор грыз костяшки пальцев и мерил шагами кабинет. — Секс лучше тоже отменить, а то велик риск скрытого насилия. И всё, порядок. Винтики в механизме. Система работает.

Дик покачивалась на табурете в такт воплям Кампари, понимая: беседа с Фестусом, чья рассудительность граничила с цинизмом, в очередной раз лишила командора душевного равновесия. Из-за ширмы, делившей кабинет пополам, раздавались нетерпеливые вздохи и бормотание. Теперь там была территория Пау.

Архитектор утверждал, что может создать новый город, не выходя из квартиры, но Дик сдала его с потрохами: «Он не видит краёв. Возится с чертежами до утра. Стол рассчитан на одну тарелку, места не хватает, он раскладывает бумагу по полу, сворачивается в три погибели и рисует при нашей жалкой лампе, подсвечивая фонариком, а потом у него болят глаза и позвоночник».

Кампари чуть не запретил Пау забирать папку с бумагой домой. Кроме здоровья художника его беспокоили нервы Дик: для того ли она ночевала в чужой квартире, чтобы забиваться в дальний угол, уговаривать Пау отдохнуть и чувствовать себя лишней на этом празднике одержимости?

— Не вставайте между мной и карандашом, — угрожающе шипел Пау. — Ради чего я в Центр перевёлся?

Крыть было нечем.

— Ночь — моё личное время, — продолжалось качание прав. — Планы и расчёты заставляют забыть о творческой импотенции.

— Ничего себе, импотенция, — Дик крутила пальцем у виска. — Подглядывать он не разрешает, но, знаешь ли, трудно ничего не увидеть, когда сидишь в бумажном гнезде.

— Я не придумываю ничего нового, — мрачно отзывался Пау. — В проекте моим стилем не пахнет. Опираюсь на добарьерные находки.

— Я знала, на что иду, — мужественно заключала Дик. — Но пусть он хотя бы днём работает в человеческих условиях.

Когда в кабинете появился стол, выполненный по особому заказу и размером в два раза превосходящий командорский, Пау почти сменил гнев на милость.

— Думаю, нам следует поменяться местами, — заметил Кампари. — Вам окно нужней, чем мне.

Пау раздумывал минут пять.

— Дверь расположена неудачно, — сказал он наконец. — Так что придётся мне остаться у слепой стены. На сколько ламп я могу рассчитывать?

— Трёх хватит? Таких же, как в Строительном Отделе — мощней и мобильней домашних.

— Три — это неплохо, — протянул Пау. — Меня устроят четыре штуки.

Отношения Пау и Дик были далеки от безоблачности. Отголоски потрясений долетали до Кампари в виде теней под глазами архитектора, слишком резких движений девушки, рассказов самих участников событий: однажды Дик завела разговор о сне вместо черчения, услышав в ответ шипение, уехала последним поездом, заснуть так и не смогла, а через пару часов подскочила от осторожного «шкряб, шкряб» по двери. Без неё Пау категорически не смог работать и, включив манипулятора, утверждал, что дышать тоже не получалось.