Читаем Иерихон полностью

— А ведь его никто не учил ориентироваться в городе, — таращилась она на Кампари. — Тем более в темноте. Слава богу, что дошёл и не обморозился.

— Ну фонарь-то у него есть, — отозвался командор. — И перегон всего один, причём без непроходимых препятствий. Шагал вдоль Линии, делов-то. Хотя, с нашего пациента станется перемещаться интуитивно, с закрытыми глазами. Может, у тебя магнит зашит в туловище.

Кампари отчасти завидовал. Пау оказался прав: девушки из Центра оживились после исчезновения Валентины, но нечто мешало командору принимать знаки внимания. Он пытался определить, что врубает сигнал тревоги у него в голове, однако причина неизменно ускользала.

Ещё острей уколы зависти ощущались в кабинете, когда становилось ясно: дискуссия с Фестусом не закончится до последнего поезда, оба поедут домой в четыре утра, чтобы привести себя в порядок и урвать несколько часов сна. Дик и Пау прощались, девушка, только что с внимательным прищуром следившая за развитием диалога, брала художника за руку, и они уходили, живущие сегодняшним днём, нездешние, вечные, с рябью натянутых нервов, бегущей по поверхности, под которой — непробиваемое, ослепительное счастье.

Всё, связанное с управлением, навевало на Пау скуку, вызывало тошноту и мешало сосредоточиться. Кампари был солидарен с ним, но заткнуть умника Фестуса и дезертировать в блокнот себе не позволял. В споре рождалась истина, терялись изначальные мотивы, истина умирала в конвульсиях, и всё начиналось заново. Время от времени язвительные реплики прилетали даже из-за ширмы.

Февральским вечером, когда командора прорвало на тему «Отрезать всем кусок мозга, отвечающий за воображение!», мизансцена была традиционна: Дик на табурете, невидимый Пау над чертежами, Кампари и Фестус, не сознающие своих перемещений, где попало.

— Идея не лишена остроумия, — невозмутимо ответил Фестус, наблюдая за метаниями командора. — Возьмём от нынешней системы всё, что заставляет её работать. Учтём один факт: таким, как Пау, Дик или вы, в механизме нет места. Даже мне некомфортно. Наше положение следует узаконить. Расставим точки над i, подарим перворазрядникам больше вольностей, прочим — телевидение и выходные. Кто-то должен окучивать морковь, следовать правилам, развлекаться доступными зрелищами, если до зрелищ дело дойдёт, и не желать другой судьбы. В мире, где все хотят большего, порядка точно не ждите.

— Но это же несправедливо! — взвыл Кампари.

— А подходить к нему с общими мерками — справедливо? — Фестус постучал по ширме, ожидаемо получив в ответ злобное шипение. — Вам можно не спать и строчить стихи, работнику очистительной станции — нет. Мне можно неделями торчать в библиотеке, а потом столько же проветривать голову. Ударнику пищевой промышленности необходимо работать по расписанию. Дик вы позволили отклонить повестку и поселиться в вашем кабинете.

— И был прав! — рявкнул Кампари. — Года не прошло, а она в курсе всех текущих дел и полноценно замещает меня, пока я ломаю копья с тобой или господином Мариусом.

— Для исполнения обязанностей командора первый разряд не нужен, — захихикало из-за ширмы.

— Молчал бы, чистое искусство! — прикрикнул Фестус и снова обратился к Кампари. — Вы ступили на зыбкую почву исключений и тонкостей, задач, решаемых не по протоколу, а интуитивно. Вы собственноручно напишете конституцию, а потом найдёте сотню ситуаций, в которых ваше мнение пойдёт вразрез с законом. И что, вы встанете в позу античного сенатора и скажете: «Закон суров, но это — закон»? Не верю.

— Чую запашок абсолютной монархии, — раздалось из-за ширмы.

— Можно написать кучу декретов и протоколов, — размахивал руками Фестус. — Не топорных, как нынешние, а развёрнутых, с миллионами дополнений и расшифровок. Но всё это будет глупо, и в приложении к реальной жизни — поверхностно.

— И что ты предлагаешь?

— В общем — пусть действуют правила, в частностях — да здравствует человеческий фактор.

— То есть фактор Кампари, — мрачно заметил командор.

— Пока что да, — обезоруживающе улыбнулся Фестус. — «Все в порядке, все в норме, и не счастлив никто». Пусть будет счастлив хоть кто-нибудь: всех осчастливить нельзя.

— Трындец, — подытожил Кампари.

— Трындец есть неотъемлемая часть истории, — нараспев проговорил Пау. — Трындец был поводом всех благих начинаний, и все благие начинания заканчивались трындецом. Высшее существо не хочет, чтобы земная жизнь казалась мёдом.

— Я с вами совершенно согласен, — сказал командор ширме. — Проблема в том, что весь грядущий трындец будет на моей совести.

Раздался вздох, скрип стула, и Пау явил себя очам собеседников.

— А вы хотели выбраться на тот свет с чистой совестью, командор? — усмехнулся художник, на этот раз беззлобно. — Неправильное место выбрали для спасения души. Любое решение сделает вас виновным. Бездействие — тоже. Трындец неизбежен. Повезёт, если между сиюминутным и грядущим трындецом выпадут лет пять, в которые хоть кому-то будет весело.

— Вы меня утешили, — Кампари приложил руку к сердцу.

— Я не отмежевываюсь, — серьёзно сказал Пау. — Вину и ответственность разделим поровну.