Она стояла сейчас перед ним и сама удивлялась своим противоречивым ответам и его реакции. Спустя какое-то время она еще раз попыталась все объяснить, но Лестер понял лишь то, что она наделала ошибок без каких-либо коварных замыслов со своей стороны – это казалось столь очевидным, что в любой иной ситуации он мог бы ее пожалеть. Но теперь над ним довлело откровение насчет Брандера, и он в конце концов вернулся к этому вопросу.

– Ты сказала, что твоя матушка для него стирала. А ты-то как с ним связалась?

Дженни, которая до сих пор переносила его расспросы, не выдавая боли, скривилась. Сейчас он добрался до самых тяжких воспоминаний в ее жизни. Похоже, этот вопрос требовал от нее признаться во всем.

– Я была такой юной, Лестер, – взмолилась она. – Мне было только восемнадцать. Я ничего еще не понимала. Я ходила в отель, где он останавливался, чтобы забрать одежду для стирки, а в конце недели приносила ее обратно.

Она прервалась, но после того, как он уселся на стул с таким видом, будто ожидал услышать все до конца, продолжала:

– Мы были очень бедны. Он давал мне деньги, чтобы я передала маме. Я ничего не понимала.

Дженни снова замолчала, совершенно не в силах продолжать, а он, поняв, что она не сможет все объяснить без подсказок, возобновил расспросы и постепенно выяснил всю скорбную историю. Брандер, как она призналась, намеревался взять ее замуж. Он написал об этом в письме, но умер, не успев за ней вернуться.

Во время всего рассказа Лестера, который не мог удержаться от сравнений с собственной семьей, поражали и неприятно тяготили открывшиеся ему свидетельства невежества и нищеты. Такая низость со стороны человека, подобного Брандеру, – и такая едва ли не преступная бестолковость со стороны ее родителей. Низкое происхождение, тут не поспоришь. Некоторые люди попросту ни на что не годны. А его семья – какое отвращение они испытали бы, обнаружив, что он замешан в подобных делах.

Минут пять он просто молчал, положив руку на каминную полку и глядя в стену, а Дженни ждала, не зная, что последует дальше, и не способная ни о чем умолять. Часы громко тикали, а лицо Лестера не выдавало ни его мыслей, ни чувств. Он обдумывал ее рассказ – довольно спокойно, довольно трезво, пытаясь понять, что ему теперь делать. Дженни стояла перед ним, словно преступница в зале суда. А он, праведный, высокоморальный, чистый сердцем, восседал в судейском кресле. Настало время вынести приговор – выбрать наиболее подходящий образ действий.

Он сидел и думал, но, странно сказать, теперь, когда он услышал все, определиться оказалось непросто. События, безусловно, приняли нежелательный оборот – человеку его положения и богатства впутываться в подобное явно не следовало. Ребенок, его присутствие сделали положение почти невыносимым – и однако заговорить он не был готов. Какое-то время спустя Лестер повернулся, серебристый звон пробивших три французских часов на каминной полке заставил его вспомнить о Дженни – бледной, неуверенной, застывшей на том же самом месте.

– Ложись спать, – сказал он заботливо и возвратился к собственным мыслям.

Дженни осталась стоять, широко раскрыв глаза в ожидании, готовая в любой момент услышать его решение относительно своей судьбы. Но ждала она напрасно. После длительных размышлений он встал и направился к вешалке у двери.

– Ложись спать, – повторил он безразлично. – Я пошел.

Она инстинктивно дернулась, чувствуя, что даже в этот переломный момент могла бы чем-то услужить, но он не видел ее. И без каких-либо еще слов вышел наружу.

Она глядела ему вслед, чувствуя себя обреченной, его шаги на лестнице звучали погребальным колоколом. Что она наделала? И что теперь сделает он? Она стояла, раздираемая отчаянием, и когда внизу хлопнула дверь, она в муке подавленного отчаяния протянула вперед руку.

«Ушел! – думала она. – Ушел!»

Когда занялась поздняя заря, Дженни все еще сидела в гостиной в тяжких думах, слишком озабоченная своим ближайшим будущим, чтобы плакать.

<p>Глава XXVIII</p>

Мрачный и философически настроенный Лестер был вовсе не столь тверд в своих последующих действиях, как могло показаться. Он был серьезен и задумчив, но при этом не вполне уверен, есть ли у него право жаловаться. Существование ребенка все сильно усложнило. Он не был рад видеть перед собой живое свидетельство прежних прегрешений Дженни, но, надо отметить, признавал, что вполне мог бы заставить Дженни все о себе рассказать, будь он настойчив. Она не солгала бы ему, это он знал. Он мог бы с самого начала потребовать от нее полного отчета о прошлом. Чего он не сделал. Теперь же – теперь было слишком поздно. Единственным принятым им решением было то, что о женитьбе теперь даже думать бессмысленно. Для человека его положения это невозможно. Лучшее, что он мог сейчас сделать, это разумным образом ее обеспечить – и удалиться. В отель он вернулся в твердой уверенности, что так и поступит спустя какое-то время, но не сказал себе, что сделает это немедленно.