Читаем Дженни Герхардт полностью

Тем временем Лестер, оправившись от первоначального тяжкого удара, вызванного открытием, также потратил некоторое время на размышления о его важности. Больше всего его сейчас заботила потребность решить, что именно делать. При этих мыслях на него странным образом снизошла некая тень жалости к себе, и вина в той тени лежала почти целиком на Дженни. Она жестоко его обманула, занималась каким-то постыдным жульничеством, сущность которого он до сих пор толком не понимал. Она жила ложной жизнью, он не мог сказать, как долго, и вот теперь все вышло наружу – самым трагическим образом, чему он лично стал свидетелем.

Чуть ли не первым вопросом, который он себе задал, был: чья это дочь? Кто ее отец, какое место он занимает в жизни Дженни, сколько девочке лет, как и каким именно образом она оказалась в Чикаго, где Дженни исхитрилась ее пристроить? Поскольку он не знал ничего, что могло бы пролить свет на все эти вопросы, двуличие Дженни выглядело еще постыдней.

Сейчас, удивительным образом, на память к нему пришла их первая встреча у миссис Брейсбридж. Что в ней так его тогда привлекло? Почему он решил, поглядев на нее несколько часов, что сможет ее соблазнить и подчинить собственной воле? Что на него так подействовало – ее моральная распущенность, ущербность или что-то еще? Он думал и думал, но не мог ничего установить с определенностью. Но в этом виделась сноровка, как следует отработанная сноровка обманщицы, а обмануть столь уверенного в себе человека, как он, было не простым обманом – но неблагодарностью.

Неблагодарности же Лестер терпеть не мог, поскольку она была последним и самым отвратительным из качеств низменных натур, и обнаружить ее приметы в Дженни было весьма неприятно. До сих пор она ее никак не проявляла, это верно, даже наоборот – и тем не менее теперь он наблюдал явные ее признаки, и это наполняло горечью его чувства по отношению к ней. Как она могла провиниться подобным к нему отношением – к нему, который, если можно так выразиться, извлек ее из ничтожества и сделал своей подругой?

Стоя и размышляя, он возвращался в уме к событиям предыдущих дней и видел, сколь убедительно они складываются в единую картину. Вот она возвращается и с испугом обнаруживает, что он уже дома – да, связь тут совершенно очевидна. Как она побледнела, когда он принес овечку – теперь с этим ясно. Внезапно захлопнутый шкаф, детская книжка, платьице – он вспоминал все по очереди, и вина Дженни выглядела совершенно неоспоримой. И что ему теперь с этим делать?

Поднявшись с кресла, он начал медленно расхаживать по тихой комнате, поскольку тяжесть содеянного требовала всей его решимости. Ее вина, как он чувствовал, заслуживает наказания. Первоначальная скрытность была злом, длящийся обман – еще большим. Наконец, имелось еще то соображение, что она делила свою любовь – ему доставалась лишь часть, остальное дочери, и подобное открытие мужчина в его положении не мог встретить благосклонно. При этой мысли он раздраженно дернулся, сунул руки в карманы и снова зашагал по комнате.

Тот факт, что мужчина вполне достойных личных качеств наподобие Лестера способен решить, что Дженни его опозорила, всего лишь скрыв своего ребенка, появившегося на свет в результате поступка ничуть не более дурного, чем когда она впоследствии предала себя ему, есть свидетельство одного из необъяснимых изъянов суждения, в которые почти неизменно впадает сознание человека в его роли хранителя чужой чести. «Не судите, да не судимы будете» – вот мудрость милосердия, однако же разум настаивает на том, чтобы судить, поскольку охраняет тем самым устоявшийся порядок. Но если кто-то хочет охранять некий моральный кодекс, истинный или ложный, то судить по нему следует действия всех представителей рода человеческого. Если кто-то истинно верит в доктрину или теорию, то имеет право судить остальных в ее пределах, не более того.

Лестер, если оставить в стороне его собственное поведение (поскольку мужчины редко принимают его в расчет в подобных суждениях), верил, как в идеал, что женщине в любви следует полностью открыться мужчине, и тот факт, что Дженни этого не сделала, его опечалил. Он ведь как-то на пробу спросил ее о прошлом. Она стала умолять не расспрашивать дальше. Вот тогда ей и следовало признаться про ребенка. Теперь же… он покачал головой.

Первым его импульсом после того, как он все обдумал, было уйти и оставить ее. Он предпочитал решительные и уверенные действия, причем без задержек. В то же время ему хотелось узнать прочие подробности. Он, однако, надел пальто со шляпой и вышел наружу, остановившись у первого же бара. Затем сел в трамвай и отправился в клуб, где принялся ходить из комнаты в комнату, заговаривая со знакомыми. Он был беспокоен, раздражен и в конце концов после трехчасовых колебаний нанял извозчика и вернулся домой. Он хотел услышать всю историю целиком.