Читаем Дженни Герхардт полностью

Расстроенную Дженни, сидевшую рядом со спящей дочерью, наконец убедили, что та спокойно дышит и что всякая опасность миновала. Больше она ни для чего здесь не требовалась, так что к ней постепенно стали возвращаться мысли о брошенной квартире, о данном Лестеру обещании и о том, что ей нужно оставаться верной обязательствам до самого конца. Лестер, вероятно, ждет ее. И вполне возможно, что перед полным разрывом захочет услышать остаток ее рассказа. Пускай уверенность в том, что Лестер ее бросит – а Дженни считала именно так, – пугала ее и тревожила, она чувствовала, что если тому и бывать, то она ровно этого и заслужила – справедливого наказания за все свои проступки.

В тяжких думах о том, как нелегко будет еще раз посмотреть ему в глаза, и о поисках работы, предстоящих завтра, когда все будет кончено, она наконец встала и отправилась домой. Добралась она туда уже после одиннадцати, когда в подъезде потушили лампу. Она поднялась по лестнице и, заметив сквозь стекло над дверью, что в квартире горит свет, попробовала, не отперта ли дверь, потом вставила в замок ключ. Внутри было тихо, входя, Дженни ожидала увидеть прямо перед собой сурово глядящего на нее Лестера. Но дома его не оказалось. Он попросту забыл выключить газ. Она быстро огляделась вокруг, но, увидев лишь пустую комнату, сразу же пришла к иному выводу, что он уже ее бросил – и застыла на месте, задумчивая, беспомощная.

«Ушел!» – думала она.

Дженни все еще оставалась в этом состоянии, подобно призраку, застывшему над местом безвозвратно сгинувшего счастья, когда подкатила коляска Лестера и сей достойный муж поднялся по лестнице. Он все еще был в том же решительном настроении, его шляпа была низко надвинута на широкий лоб, пальто застегнуто на все пуговицы до самой шеи. Не глядя на нее, он снял пальто и повесил на вешалку. Потом столь же демонстративно снял и тоже повесил шляпу. Закончив с этим, он повернулся к Дженни, которая смотрела на него круглыми глазами.

– Я хочу знать обо всем, с начала и до конца. Чей это ребенок?

Прямой и существенный характер вопроса еще больше перепугал Дженни. Хотя она всей душой желала во всем признаться и, как полагала, успела к тому подготовиться, единственная фраза продемонстрировала ей всю глубину требуемого откровения, все темные страницы прошлого, в которые предстоит заглянуть. Мгновение она колебалась подобно человеку, которому предстоит шагнуть во тьму, потом машинально открыла рот и призналась:

– Сенатора Брандера.

– Сенатора Брандера? – откликнулся Лестер, в ушах которого имя мертвого, но все еще знаменитого государственного деятеля прозвенело с неожиданной и шокирующей силой. – Как тебе удалось с ним познакомиться?

– Мы с мамой для него стирали, – просто объяснила она.

Лестер остановился, прямота ответа отрезвила даже его злобный настрой. Ребенок сенатора Брандера, думал он. Так, значит, этот выдающийся выразитель интересов простого народа совратил ее – дочь прачки, как она сама призналась. Вот она, трагедия бедности.

– И давно это было? – спросил он, потемнев лицом.

– Уже почти шесть лет тому.

Он подсчитал в уме, сколько времени прошло с их знакомства, и продолжил расспросы:

– Сколько лет девочке?

– Чуть больше пяти, – ответила Дженни.

Лестер сделал шаг вперед, потребность все серьезно и последовательно обдумать на основании этих утверждений добавила ему резкости, убавив, впрочем, горечь. Ушла отчасти и горячность, вызванная употребленным алкоголем, ее сменило холодное осознание того, что он делает, и того, что сделала она.

– Где ты ее все это время скрывала?

– Она оставалась дома, пока ты прошлой весной не уехал в Цинциннати. Я тогда съездила за ней.

– Когда я приезжал в Кливленд, она тоже там была?

– Да, – ответила Дженни, – но я не позволяла ей выходить туда, где ты мог ее увидеть.

– Я думал, ты сказала своим, что мы женаты! – воскликнул он, не понимая, как это сочеталось с жившим в семье ребенком.

– Я так и сказала, – уверяла она, – только не хотела тебе про нее говорить. Но они все это время думали, что я вот-вот расскажу.

– И что тебе помешало?

– Я боялась.

– Чего же ты боялась?

– Я не знала, что со мной будет, Лестер, когда уехала с тобой. И не хотела, насколько в моих силах, чтобы ей это как-то повредило. Мне было стыдно. А когда ты сказал, что не любишь детей, то еще и страшно.

– Страшно, что я тебя брошу?

– Да.

Он остановился, ее простые ответы отчасти сняли подозрения в искусном обмане, которые изначально над ним довлели. Оказывается, все дело в неблагоприятных обстоятельствах и моральной трусости. Ну и семейка у нее, оказывается! Что за странная у них антимораль, если они терпели подобное положение дел.

– Но разве ты не понимала, что рано или поздно все вскроется? – вопросил он в конце концов. – Ты ведь должна была видеть, что так вырастить ребенка не получится. Отчего было не сказать мне с самого начала? Я бы тогда ничего такого не подумал.

– Знаю, – сказала она, – но я хотела ее защитить.

– И где она сейчас?

Дженни объяснила.