Читаем Дженни Герхардт полностью

Недостаток ситуации заключался в том, что Дженни была прочно связана с риском и соответствующими переживаниями по отношению к обману насчет Весты, а также естественным беспокойством об отце и об оставшемся без пригляда доме. С самого ее отъезда он не написал ни строчки, да и, как она понимала, не напишет, если в том не будет чрезвычайной нужды, но Вероника сообщала, что он хочет теперь отказаться от большого дома, считая расходы на него напрасными, что становится все более странноватым и суетливым и что жить с ним сделалось невозможно. Дженни опасалась, что, согласно намекам Вероники, она и Уильям переедут к Марте, которая поселилась в пансионе в Кливленде, а Герхардт останется в одиночестве. Сейчас он представлялся ей столь жалким со своими искалеченными руками и единственной доступной ему профессией сторожа, что ей было больно при мысли, что ему придется остаться одному. Не согласится ли он переехать к ней? Она знала, что нет – при его-то нынешних чувствах. А примет ли его Лестер? Она и в этом не была уверена. Но если он приедет, то нужно будет объясняться насчет Весты. Так что повод для беспокойства имелся.

Что до Весты, с ней все было очень сложно. Из-за ощущения, что она поступает с дочерью крайне несправедливо, Дженни особенно остро реагировала на все с ней связанное, готовая сделать тысячу разных вещей взамен той, которую сделать не в состоянии. Она ежедневно посещала миссис Ольсен, принося с собой игрушки, конфеты и все прочее, что приходило ей в голову как способное заинтересовать или порадовать ребенка. Она любила сидеть с Вестой и рассказывать ей истории про фей и великанов, которые та слушала, вытаращив глаза. В конце концов она решилась взять Весту к себе в квартиру, пока Лестер навещал родителей, и, поскольку никакой беды не случилось, а она была уверена в продолжительности его отсутствия, повторила опыт. С того момента у нее мало-помалу появилась возможность регулярно это делать при его отъездах. Время шло, и когда она научилась понимать его привычки и держать их в памяти в той мере, в которой это касалось Весты, она сделалась смелей, хотя слово «смелость» к Дженни навряд ли применимо. Она стала предприимчивей подобно, к примеру, мышонку. Она могла рискнуть и привести Весту даже в непродолжительную его отлучку – на какие-то два или три дня. Беда Дженни заключалась в том, что ей не была свойственна хитрость. Она не умела действовать втихомолку. Не знала, как скрытничать.

В эти несколько посещений дочери у нее была прекрасная возможность почувствовать, сколь замечательной могла бы стать жизнь, будь у нее возможность изменить совсем немногое – как очаровательно было бы стать достопочтенной женой и счастливой матерью в столь обустроенном доме. Веста же была очень наблюдательной девочкой. Ее невинные детские вопросы не одну сотню раз проворачивали в ране кинжал самоуничижения, и без того уже насквозь пронзивший сердце Дженни.

– А можно я буду с тобой жить? – таким был один из ее самых простых и часто задаваемых вопросов, на который Дженни отвечала, что мама пока так сделать не может, но уже скоро, так скоро, как только возможно, ее дочь сможет переехать.

– А когда точно, ты не знаешь? – уточняла Веста.

– Нет, радость моя, не знаю. Но уже очень скоро. Ты ведь согласна еще чуть-чуть подождать. Разве тебе не нравится у миссис Ольсен?

– Нравится, – отвечала Веста, – но она… у нее… у нее нет таких красивых вещей. У нее все старое.

Дженни, которая не знала способа удовлетворить просьбы дочери, пыталась ее утешить, говоря, что та может просить себе все, что захочет, и что она будет часто ее навещать, но ответы эти оставляли болезненный осадок.

Само собой, Лестер ни о чем не подозревал. Его наблюдения относительно происходящего дома были довольно поверхностны. Его занимали работа и собственные удовольствия, а Дженни он полагал натурой самой искренней и всегда готовой услужить, ему и в голову не приходило, будто она способна что-то скрывать. Однажды он, приболев, вернулся рано и не застал Дженни дома – та отсутствовала от двух до пяти дня. Его это несколько раздосадовало, по ее возвращении он принялся ворчать, но досада его была ничем рядом с изумлением и испугом Дженни, обнаружившей его дома. Она побелела от одной мысли, будто он что-то заподозрил, а обнаружив, что это не так, попыталась дать как можно более правдоподобное объяснение. Она была у прачки. Потом не спеша занялась покупками. Ей и в голову не пришло, что он может быть дома. Так жалко, что она упустила случай за ним поухаживать. Но с тех пор она поняла, к чему все, скорее всего, приведет.