На второй день после приезда, когда она была готова ехать опять, Дженни привела аккуратно одетую и ухоженную Весту в гостиную, чтобы попрощаться. Вероника и Уильям должны были проводить их к поезду. Пока Весту одевали, Герхардт бродил по дому, словно потерянная душа, когда же час наконец пробил, он изо всех сил старался сдержать чувства. Ему было ясно, что пятилетней девочке совершенно невдомек, как много для него значит происходящее. Веста была больше занята собой и предвкушением путешествия на поезде, о котором не переставала щебетать.

Дженни, та все чувствовала. Ей было больно за отца, но она не представляла, что тут можно поделать. Он всегда настаивал, чтобы она забрала девочку – даже прямо сейчас.

– Веди себя хорошо, – сказал он, взяв Весту на руки, чтобы поцеловать. – Учи катехизис, помни про молитвы. И не забывай дедушку, что бы ни… – Он пытался продолжать, но голос его подвел.

Дженни, опасавшаяся, что так и случится, тоже задавила в себе эмоции.

– Послушай, если бы я знала, что ты так себя поведешь… – Она не договорила.

– Поезжайте, – выпалил Герхардт решительно. – Поезжайте. Так будет лучше.

Пока они выходили, он мрачно стоял у дверей. Потом вернулся в свою излюбленную обитель, на кухню, и застыл там, глядя в пол. Они покидали его один за другим – миссис Герхардт, Бас, Марта, Дженни, Веста. Он по своей старой привычке сжал вместе ладони и принялся качать головой, снова и снова.

– Так и есть! Так и есть! – повторял он при этом. – Все меня покидают. Жизни конец.

<p>Глава XXVI</p>

За те три года, что Дженни и Лестер находились в связи, между ними выросло определенное взаимопонимание. Стороннему наблюдателю оно могло бы показаться слабым и неудовлетворительным, но были в нем и сильные составляющие. Действительно, начать стоит с того, что Лестер не был отчаянно влюблен в Дженни, как подобало бы юнцу, и однако она прекрасно понимала, что он ее любит свойственным для себя образом. Образ тот был мощным, эгоистичным и решительным, основанным на могучих животных инстинктах и все же воспитавшим в себе тонкое понимание и благодарные чувства куда превыше низменных животных страстей. Она ему нравилась – нравился стыдливый испуганный огонек, мерцавший иногда в ее взгляде, нравился внимательный и щедрый характер, который не хотел ссориться, да и не мог. Нравилась утонченность души, или выражения лица, или чего-то еще, что есть в человеке и что сделало эту девушку именно такой – уступчивой, мягкой, сочувствующей. Когда он глядел на ее лицо и фигуру, то иной раз оказывался тронут страстью, другой – сочувствием, иногда – тонкой эстетикой ее красоты. Она была очаровательна и – Лестер это знал – отнюдь не сильной или способной в любом из смыслов, в которых принято оценивать способности, но обладающей чем-то куда лучше способностей любого активного и властного человека. Она была мила, и разве в этом не заключается великая и глубокая повелительная сила? Он полагал, что да. Во всяком случае ее было достаточно, чтобы его все это время удерживать. Насколько той силы хватит, он не знал, но все три года она заставляла его снова и снова возвращаться к Дженни, и он не чувствовал, чтобы его интерес к ней начал уменьшаться. Да, она очаровательна.

Дженни, со своей стороны, научилась любить его истинно, глубоко и со всей искренностью. Поначалу, когда он сшиб ее с ног, завладел ее душой, поборол всю ее храбрость и использовал ее нужду в качестве цепи, которой привязал к себе, она отчасти сомневалась, отчасти его побаивалась, хотя он ей и нравился – ее к нему попросту влекло. Однако мало-помалу – живя с ним, узнав его лучше, наблюдая смену его настроений – она пришла и к любви. Он был такой большой, такой красноречивый, такой красавец! Его взгляды на все и мнения обо всем были столь положительны! Там, где она норовила согнуться и семенить подобно мышке, Лестер вставал против мира прямо и во весь рост. И, очевидно, ничего не боялся – ни бога, ни черта, ни людей. Его любимая присказка – «Наше дело – рубить, а щепки пусть себе летят» – застряла у нее в мозгу как самая лучшая для него характеристика. Случалось, что он брал ее за подбородок своими сильными загорелыми пальцами и, вглядываясь в нее, говорил: «Ты такая милая, спору нет, но тебе нужны также храбрость и решительность. А их в тебе не хватает». В ее взгляде, которым она с ним встречалась, была лишь немая мольба. Она знала, что у нее этих качеств нет и никогда не будет, что ей нужен защитник. Но она хотела при этом, чтобы он оставался таким большим и могучим, как есть, а ей позволил оставаться такой, как есть она. Он это чувствовал, и ему хотелось быть воспитанным и добрым. «Не переживай, – добавлял он тогда, – в тебе есть кое-что другое». И целовал ее.