Читаем Дженни Герхардт полностью

Со временем она начала понимать пользу комфорта и соответствующие обычаи. Семейство Герхардтов все время было вынуждено обходиться лишь абсолютно необходимым. Теперь же она была окружена всем, что можно пожелать – сундуки, одежда, предметы туалета, удобное оборудование, – и, хотя все это ей нравилось, ее чувство меры и уместности не пострадали. В Дженни не было никакого тщеславия, лишь ощущение радости от представившихся возможностей и привилегий. Ей было приятно думать, что она может что-то сделать для других – отца, сестер и братьев, дочери. Все эти годы она жила в беспокойстве за свою семью, свою дочь и ее будущее, понимая в то же время, что ее собственная жизнь предоставила ей привилегии и возможности, за которые нужно быть благодарной. А сколько привнесла в ее жизнь любовь – настоящая любовь. Ей казалось, она никогда не сможет быть достаточно благодарной за то, что нашла Лестера – что он был ей ниспослан. Может, все случилось и не лучшим образом, но лишь бы он у нее остался, лишь бы только остался!

Когда подробности обустройства Весты неподалеку от себя наконец утряслись, Дженни погрузилась в рутину домашней жизни, которая, как ей, по большому счету, начинало казаться, никогда уже не наступит. Лестер, занятый своими многочисленными делами, то приходил, то уходил. Он снял для себя многокомнатный номер в «Гранд-Пасифике», лучшем на тот момент отеле в Чикаго, считавшийся его резиденцией. Обедал и ужинал он в клубе «Юнион». Один из первых пользователей телефонной связи, он установил аппарат в своей с Дженни квартире, чтобы при необходимости быстро с ней сообщаться. Домой он приходил два-три раза в неделю, иногда чаще. Если он не был ничем занят и уже день-другой не ночевал дома, то мог позвонить Дженни и заехать к обеду. Поначалу он настаивал, чтобы та наняла служанку для работы по дому, но позднее нехотя согласился на предложенный ей более разумный распорядок, при котором кто-то будет приходить лишь для уборки. Ей нравилось работать по своему новому дому, чему способствовали ее врожденное трудолюбие и любовь к порядку.

Лестер любил завтракать ровно в восемь утра. Ужин требовалось накрывать в семь вечера. Серебро, хрусталь, заграничный фарфор – все было обустроено так, чтобы ему угодить. Свои сундуки и гардероб он держал на квартире.

В течение первых нескольких месяцев такой жизни не случилось ни задоринки. Все шло гладко. У него вошло в привычку время от времени брать Дженни в театр, а опасность кого-либо там встретить компенсировалась тем обстоятельством, что он в подобных случаях представлял ее как мисс Герхардт. При этом он был совершенно откровенен, демонстрируя свои с ней отношения, во всяком случае их не скрывая. Регистрируя ее в отеле как свою жену, он, как правило, если его визит мог быть обнаружен, пользовался вымышленным именем. Когда такого риска не было, а Лестер пытался как можно чаще останавливаться в эксклюзивных и малоприметных заведениях, то он был не прочь подписаться собственным именем. До сих пор никакого вреда это не приносило.

Он был глубоко удовлетворен самим фактом того, что с ней живет. Он давно уже успел привыкнуть к ее обычаям и свойствам, как и она к его, но до конца они друг дружку понять пока не успели. Он не вполне осознал всю глубину ее эмоциональной натуры. Она не видела, насколько добрым, по сути, он был под внешней грубоватостью. И все же постепенно они завоевывали подходы один к другому. Если Лестер оставался ночевать, то каждое утро вставал вскоре после нее и, если не брился и не занимался туалетом, то околачивался, ничего не делая, в кухне или столовой, иногда наряженный в длинный, расшитый цветами халат. Настроение у него в подобных случаях было отчасти мрачное, отчасти смешливое, истинная пропорция в определенной степени зависела от того, как рано он вчера добрался до дома; он сидел и отпускал замечания насчет того, как Дженни со всем управляется.

– Ну-с, посмотрим, чего достигло нынче утром твое хваленое кулинарное мастерство, – мог сказать он. Или: – В домашней жизни есть свои достоинства, но и терпения она требует немалого, стоит лишь подумать, как долго приходится иной раз ждать завтрака.

Иногда он просто стоял и лениво глазел в выходящее на задний двор окно, отпуская замечания насчет предполагаемой жизни соседей. Дженни, хорошо понимавшая перепады его настроения, могла просто над этим посмеяться или посплетничать с ним о том, что видела, – о характере мясника, проступках и ошибках молочника, заботах ее прачки и тому подобном. Бывало, когда она проходила мимо, он мог ущипнуть ее за щечку или сжать плечо. Иногда, если его пробор оказывался не слишком ровным, она могла сбегать за его расческой и щеткой для волос. Атмосфера в доме была любовной и сердечной, и лишь условности, случай и общественное неравенство не позволили тому прочно установиться с самого начала.